Книга Невеста с придурью, страница 94 – Людмила Вовченко

Он заметил.

Конечно заметил.

— Что? — тихо спросил он, склонившись над ней.

Анна качнула головой.

— Ничего.

— Не лги.

— Ты стал… мягче.

Он замер на долю секунды.

Потом провёл пальцем по её щеке.

— Только с тобой.

Ответ прозвучал так, что у неё перехватило дыхание. И все слова, которые можно было бы сказать язвительно, умно или с защитой, вдруг показались пустыми.

Она просто потянулась к нему сама.

Эта ночь была другой.

Не более страстной. Не более долгой. Но глубже. Уже не столкновение двух сильных людей, которым слишком тесно в одном воздухе. А близость, в которой они наконец позволили себе не только хотеть, но и беречь.

Позже, уже лежа у него под рукой, Анна слушала, как он дышит, как потрескивают угли за стенкой очага, как в старом доме шевелится ночная тишина. И впервые за долгое время не думала ни о деле, ни о коже, ни о продажах, ни о чужой женщине под их крышей.

Просто лежала.

И это было новым покоем.

Рено шевельнулся рядом, коснулся губами её виска.

— Завтра будет шумно.

— Я знаю.

— Не лезь первой.

Она повернула голову.

— Это сейчас был приказ?

— Просьба.

— Подозрительно разумная.

— Я умею.

— Иногда.

Он усмехнулся.

Потом добавил уже серьёзнее:

— Мне важно, чтобы она услышала отказ от меня. Не от тебя. Не от матери. От меня.

Анна долго смотрела в потолок.

— Хорошо.

— Ты согласна?

— Да. Но если она полезет ко мне, я не обещаю христианского терпения.

— И не надо.

После этого они замолчали. Но молчание было полным, не пустым. И Анна, засыпая, уже знала: утро будет тяжёлым. Но теперь у неё было то, чего не было раньше.

Не только дом.

Не только работа.

Не только право на место.

У неё был он.

А это меняло всё.

Глава 14

Весна в Монревеле началась не подснежниками и не пением птиц.

Она началась с воды, света и работы.

С крыши длинного дома теперь не просто текло — вода шла туда, куда её направили. С тёмных досок, ещё пахнущих старой смолой и мокрым деревом, она стекала по широкому жёлобу в две большие бочки у стены. Под навесом уже не было прежней путаницы из ящиков, верёвок и шкур, сваленных так, будто дом жил не людьми, а бурей. Всё висело, лежало и стояло по местам. У входа в мастерскую положили дощатый настил, и сапоги больше не месили грязь до самого порога. На жердях сушились шкуры, между ними оставили просветы, и ветер теперь работал на людей, а не против них. Даже двор стал выглядеть иначе: не богаче, нет, но собраннее. Упрямее. Так, словно сам дом выпрямил спину и решил, что больше не будет делать вид, будто ему всё равно.

Анна вышла на крыльцо босиком, придерживая на груди лёгкую шерстяную накидку, и сразу ощутила утро всей кожей.

Доски под ногами были ещё прохладными. Воздух — влажный, чистый, с запахом мокрой земли, тающего снега, дыма и выделанной кожи. Где-то внизу, за изгибом тропы, глухо шумела вода. Из сарая донеслось сонное блеяние овец. Под навесом тихо стукнуло что-то деревянное — видно, Жеро опять начал день с того, что уронил нужную вещь и сделал вид, будто так и было задумано.

Она медленно обвела взглядом двор.

Слева — дом. Длинный, тёмный, с крутой крышей, по которой стекали серебристые струи. Под окнами уже не было грязной полосы талой воды: там лежал ровный настил из камня и досок. Возле северной стены, где когда-то тянуло так, что ночью можно было замёрзнуть под двумя одеялами, мох теперь сидел плотно, смола блестела тонкой чёрной линией, и воздух больше не свистел в щелях. У заднего крыльца стояли кадки с водой — не просто брошенные, а поставленные в ряд, с крышками. На одной из них сохло выстиранное полотенце. Справа тянулся навес — сердце новой работы. На столах лежали кожи, уже рассортированные по плотности и цвету. На крюках висели готовые изделия: две пары перчаток, мужской дорожный кошель, детский меховой капюшон для холодной дороги, короткий кожаный жакет, ещё не отданный заказчику. В самой глубине, у стены, виднелись аккуратно составленные деревянные формы для рук и рукавов. Вся эта картина была не красивой в обычном смысле слова. Она была правильной.