Книга Невеста с придурью, страница 89 – Людмила Вовченко

Во второй половине дня приехал человек с нижней дороги — не тот, кого ждали, а вестовой. Молодой, весь в грязи до бровей, на запалённой лошади. Он только и успел сказать, что женщина будет к вечеру, если не сломает себе шею на подъёме.

— Не сломает, — буркнул Жеро, когда человек уже пил воду у колодца. — Такие живут назло приличным людям.

— Ты её видел? — спросила Алис.

— Нет. Но характер уже не нравится.

— Удивительно редкое совпадение, — сказала Анна.

Рено стоял рядом, слушал молча.

Чем ближе становился вечер, тем тише делался он. Не холоднее. Просто собраннее. Так бывает с мужчинами, которые привыкли решать дело один раз и без шума, но понимают, что шум всё равно будет.

Анна поймала его у навеса, когда он проверял нож на ремне, хотя едва ли собирался вонзать его в кого-то из гостей.

— Ты собираешься её вышвырнуть прямо с двора? — спросила она.

Он поднял голову.

— Зависит от того, как войдёт.

— Значит, не исключаешь.

— Нет.

Анна подошла ближе. Ветер с гор шевелил ей выбившуюся прядь у виска.

— Она будет кричать.

— Пусть.

— И, скорее всего, лезть к тебе.

— Не страшно.

— А мне, может, неприятно.

Он посмотрел на неё так внимательно, что на секунду ей самой стало неловко от собственной прямоты.

— Ревнуешь?

Она скрестила руки на груди.

— Нет. Я заранее злюсь.

В его глазах мелькнуло тепло.

Он шагнул ближе.

— Это почти лучше.

— Почему?

— Потому что ты не из тех, кто плачет в подушку.

— Не люблю сырость без пользы.

Он тихо хмыкнул. И в следующий миг, пользуясь тем, что под навесом никого не было, положил руку ей на талию и притянул к себе.

Коротко. Сильно. Так, будто ему самому нужен был этот миг перед чужим шумом.

— Ты понимаешь, — сказал он совсем тихо, — что она ничего не значит?

Анна подняла на него глаза.

— Для тебя — да. Для дома — пока не знаю. Для меня — тем более не знаю. Вот и посмотрим.

Он провёл большим пальцем по её боку поверх ткани.

— Ты злая.

— Я справедливая.

— Это ещё хуже.

— Для кого?

— Для тех, кто тебе не нравится.

Она не успела ответить.

Со двора донёсся голос Жеро:

— Едут!

Рено отпустил её сразу.

И оба вышли к крыльцу так, будто между ними только что не было ничего, кроме делового разговора о погоде.

Женщина приехала не одна.

С ней был пожилой слуга — тощий, раздражённый, с лицом человека, который жалеет о каждом прожитом дне, — и тележка с двумя маленькими сундуками. Уже по этому было видно: приехала она не просто «поговорить». Она приехала устраиваться.

Сама она была красива.

Даже слишком по-лёгкому красива для этого двора.

Тонкое лицо, тёмные волосы, уложенные старательно, но без вкуса к здешней погоде, губы ярче, чем хотелось бы, плащ хорошего сукна, но городского кроя, в котором на этой дороге было неуместно всё — от цвета до подбитого меха. На сапогах налипла грязь, но она держалась так, словно снег и навоз обязаны были расступиться перед ней из уважения.

Она увидела Рено — и лицо её мгновенно ожило.

Как будто всё заранее отрепетированное страдание уступило место старой привычке очаровывать.

— Рено…

Имя прозвучало слишком мягко для этого воздуха.

Анна, стоявшая на крыльце рядом с Беатрисой, почувствовала, как у неё внутри всё сжалось не от ревности — от брезгливой ясности. Вот она. Та самая женщина, которая могла бросить ребёнка, а теперь входит в дом так, будто ей здесь что-то должны.