Книга Невеста с придурью, страница 40 – Людмила Вовченко

На тропу, по которой женщины, наверное, носили ведра зимой в снегу по колено.

На двор, где сено лежало слишком близко к сырой земле.

На сарай, где дверь перекосило.

На шкуру, которую сушили почти на ветру.

И вдруг — очень ясно, почти до злости — поняла: это не просто дом. Это тяжёлый, упрямый организм, в котором всё держится на людях. Стоит одному месту ослабнуть — холод, сырость, голод, кашель, испорченная шерсть, больные животные, сломанные спины и ругань до небес.

— Я вижу, что у вас всё работает на силе рук, — сказала она медленно. — И почти всё — через лишний труд.

Беатриса долго смотрела ей в лицо.

— Это горы, девочка. Здесь любой труд лишний, пока не сделан.

— Нет. — Анна покачала головой. — Есть труд тяжёлый. А есть глупый.

Алис, вышедшая во двор с охапкой мокрых тряпок, так и застыла на пороге.

— Ого, — пробормотала она. — Сейчас кого-то съедят.

Беатриса, однако, не разозлилась. Наоборот — прищурилась с тем самым холодным интересом, который у неё появлялся, когда вместо привычной жалобы она слышала что-то стоящее.

— И что здесь глупо? — спросила она.

Анна выдохнула.

— Вода далеко и на ветру. Сено у земли. Под навесом половина добра лежит так, что сначала надо всё перекопать, потом найти нужное. Шкуры сушатся там, где ветер их мучает больше, чем помогает. И… — она кивнула на спуск, — если зимой кто-то понесёт ведро оттуда, обратно вернётся либо святой, либо вдова.

Жеро, тащивший через двор охапку жердей, вскинул голову и расхохотался.

— Вот это сказала!

— А разве нет? — резко обернулась к нему Анна.

— Есть такое, — признал он, всё ещё улыбаясь. — Святых у нас мало.

— Вдов тоже, — сухо добавила Беатриса. — Потому что женщины у нас крепче святых.

Анна коротко усмехнулась. Но глаза её всё ещё бегали по двору.

Тут бы помост.

Тут — крюк.

Здесь — короб.

Дверь сарая перевесить.

Воду бы собирать с крыши.

Не сейчас. Но можно.

Можно.

— Завтра покажу нижний двор, — сказала Беатриса, словно услышав половину её мыслей. — Если к тому времени не надоест смотреть.

— Мне? — Анна вскинула брови. — Я только начала сердиться.

— Вот и хорошо. Иногда от злости больше пользы, чем от смирения.

На следующий день после обеда Беатриса сдержала слово.

Они спустились ниже по склону по дороге, вытоптанной копытами, сапогами и временем. Дорога петляла между серых валунов, пятен старого снега, кустов можжевельника и кривых елей. Земля под ногами была тяжёлая, влажная, местами ещё подмёрзшая в тени. Анна придерживала юбки, чтобы не забрызгать подол окончательно, и то и дело поднимала голову — слишком уж просторным здесь был воздух. Он будто не входил в грудь, а сразу пробирал до самых костей.

Нижний двор оказался не отдельным домом, а целой маленькой хозяйственной площадкой под защитой склона. Здесь стояли сараи для сена, низкая коптильня, мастерская для выделки кожи и ещё один длинный навес. Сразу ударило в нос — сырая шкура, дубильный отвар, дым, жир, мокрая шерсть, старая кровь, холодная вода. Запах не для слабонервных. Но Анна, к собственному удивлению, не отшатнулась. Только моргнула чаще.

Под навесом двое мужчин скребли натянутую шкуру широкими тупыми ножами. Рядом, в деревянных чанах, мокли полосы кожи. У стены стояли кадки с известью, корой, какими-то тёмными отварами. Чуть дальше мальчишка лет двенадцати, красный от холода, тянул вязанку прутьев. Собака с белой мордой лежала у двери и даже не подняла головы.