Книга Невеста с придурью, страница 39 – Людмила Вовченко

— Здесь спят Алис и старая Маро, когда та не уходит к дочери в нижний дом, — пояснила Беатриса. — Маро сейчас больна в деревне, потому Алис одна и ходит кислее уксуса.

— Я бы тоже ходила кислая, если бы у меня кровать стояла так близко к окну.

— А я бы сначала посмотрела, не дует ли из щелей, и только потом жаловалась.

Анна покосилась на неё.

— Вы сейчас меня передразнили?

— Неужели вышло похоже?

Следом Беатриса показала хозяйственную каморку — узкую, заставленную корзинами, коробами, ведрами и пучками сухих веток. Отсюда шёл запах золы, щёлока, старого мыла, сушёного белья и того особенного домашнего беспорядка, который кажется хаосом только чужаку, а хозяйке служит лучше любой книги.

— Здесь стирают мелкое, хранят мыло, золу, щёлок, ветошь, тряпки, старые наволочки, всё то, что мужчины не замечают, пока оно не исчезнет, — сказала Беатриса. — Исчезнет — и тогда сразу начинается конец света.

— Мужчины вообще нежные создания, — буркнула Анна. — Особенно когда не находят носки.

Беатриса замерла на секунду.

— Носки?

Анна прикусила язык так быстро, что чуть не охнула.

— Чулки. Я хотела сказать чулки.

— А я уж подумала, ты выдумала новую муку Господню.

Анна поспешно отвела взгляд, но губы всё равно дрогнули.

Потом они вышли во двор.

И вот тут Анна впервые увидела дом Монревелей по-настоящему.

Не обрывком, не со страха, не с дрожью после ледяной реки.

Дом стоял длинный, тяжёлый, вытянутый вдоль склона, с высоким крутым кровом из тёмной дранки, местами уже перелатанной более свежими, светлыми кусками дерева. Крыша была такой крутой, будто нарочно сбрасывала снег с плеч, не желая терпеть его дольше положенного. С одного края дом опирался на каменный низ, с другого почти врастал в землю. Стены — тяжёлые брёвна, потемневшие от времени, дыма, дождей и ветров. Здесь не строили для красоты. Здесь строили так, чтобы выстоять.

Под навесом вдоль одной стороны громоздились чурбаки, вязанки дров, ящики, кадки, обрезки кожи, связки лыка, старые сани, перевёрнутые на бок до зимы. Чуть дальше — сарай, низкий, крепкий, пахнущий сеном, шерстью, животным теплом и навозом. Возле него — загон, где в полумраке шевелились овцы, две козы и какой-то особенно недовольный баран с рожищами, достойными личной вражды к человечеству. По другую сторону двора стояла длинная жердь для сушки шкур. Сейчас на ней висели две лисьи и одна большая волчья, расправленные, тёмные, с уже подсыхающим мехом.

От дома вниз шёл вытоптанный спуск к нижнему двору и деревне — цепочка серых крыш, заборов, дымов, людей и собак. Дальше — ельник, почти чёрный в вечернем свете. Ещё дальше — горы, бледные от старого снега, холодные, равнодушные, красивые так, что хотелось ругаться.

Воздух был чистый до боли. Пахло дымом, смолой, влажной древесиной, навозом, холодным камнем, шерстью, сушащимися шкурами и далёкой водой.

Анна стояла посреди двора, прижав плащ на груди, и медленно поворачивала голову.

— Ну? — спросила Беатриса. — Насмотрелась?

— Я думаю, — тихо ответила она.

— Опять.

— А что вы хотели? Вы меня вывели к целому клубку проблем и ждёте, что я скажу только «как мило»?

Беатриса хмыкнула.

— И что же ты видишь, кроме проблем?

Анна посмотрела на дом.

На крышу.

На стены.

На навес.

На бочку с водой у стены, уже обмёрзшую по краю.