Книга Не его тип, страница 18 – Алиса Коршунова

— Что ты творишь, дьяволёнок? — прошептал он, чувствуя, как знакомое, тяжёлое тепло разливается по низу живота. — Я… У меня сердце не железное. Ты хочешь меня в гроб загнать?

Но она не отвечала. Она играла.

Следующие полчаса стали для Лайама откровением, медленным, мучительным и восхитительным падением в пропащую бездну его собственного невежества.

Она исчезала и появлялась снова, каждый раз в новом обличии. Вот она в кружевных чулках и корсете, подчёркивающем линию талии. Вот в облегающем чёрном трико, делающем её похожей на героиню какого-то футуристического балета. А вот — в розовом сетчатом боди с прозрачными вставками, дополненном меховыми манжетами на запястьях и щиколотках и… заячьими ушками на ободке. Это было нелепо, театрально и безумно возбуждающе.

Она пританцовывала, изгибалась, ловила его взгляд и тут же отводила его, играя в соблазнение с мастерством, которого он от неё никак не ожидал.

И с каждым новым выходом стена между «Элис» — тихой, удобной женой по договору — и «Лисой» — этой пылкой, таинственной незнакомкой — рушилась всё сильнее. Лайам понимал с растущим, горьким восторгом, каким слепым и самоуверенным идиотом он был. Он купил не просто аристократическую безделушку. Он привёз в свой дом вулкан, тщательно замаскированный под ледник.

И когда она вышла в последнем наряде — том, о котором он позже думал со смесью похоти и благоговейного ужаса, — у Лайама Холта, человека, который считал, что контролирует всё и вся, окончательно снесло крышу.

Мир сузился до размера этой комнаты, до звука её дыхания, до блеска в её глазах и до осознания одной простой, непреложной истины: игра только началась. И на этот раз правила диктовала она.

Она изучила теорию по книгам. Его тело стало её главным практическим руководством

Мир теоретических знаний, почерпнутых из смелых фильмов и откровенной литературы, столкнулся с суровой, ошеломляющей реальностью плоти. Элис — Лиса — внезапно осознала пропасть между созерцанием и участием. Её тело, знакомое лишь с прикосновениями врачей и сухой, формальной гигиеной, а впоследствии — с её собственными одинокими открытиями, дрожало на пороге неизведанного.

Её поцелуйный опыт сводился к нескольким неловким, украдкой обменянным прикосновениям губ с другим таким же запуганным созданием в тенистых уголках закрытого пансиона. Это был язык, который она изучала лишь по книгам.

Когда Лайам притянул её к себе, его большие, тёплые ладони охватили её бёдра сквозь тонкую кожу шорт, и её мир сузился до ощущений. От него исходил запах — не парфюма, а чего-то более глубокого: тёплой кожи, чистого пота, лёгкого, смолистого оттенка хвои от мыла и мужественности, которую невозможно подделать. Она уткнулась лицом в изгиб его шеи, в этот безопасный, мощный угол, и её сознание поплыло, захлёстнутое шквалом сенсорной информации. Его сила, сдерживаемая и контролируемая, была и пугающей, и невероятно притягательной.

— Я хочу тебя потрогать, — прошептала она, и её голос прозвучал чужим, низким, полным решимости, которая рождалась из глубинного любопытства и зарождающегося голода.

Её пальцы, тонкие и обычно такие уверенные с иглой или кистью, дрожали, когда она опустила ладонь на выпуклость в его брюках. Через ткань она ощутила твёрдую, пульсирующую теплоту. Смелость подпитывалась его резким, сдавленным вдохом. Она нашла молнию, расстегнула её медленно, заставляя каждый зубец издавать отдельный, громкий щелчок в тишине комнаты. Затем её рука скользнула внутрь, сквозь мягкую ткань боксеров, и обхватила его.