Книга 1635. Гайд по выживанию, страница 46 – Ник Савельев

— …трещина длиной с мой указательный палец! Морская вода ест это дерево как масло! Ты продал мне гнилое дерево, проклятая вонючка!

— Гнилое дерево? Это дерево было из лучшего дуба из Арденн! Ты, пьяный козёл, неправильно его уложил! Как ты хочешь сделать хорошую лодку за пару стюверов!

Они тыкали друг другу в грудь пальцами, пахнущими смолой и селёдкой. Анке, не отвлекаясь от работы, рявкнула:

— Корнелис, Эверт. Вы знаете правило. Внутри — слова. Кулаки — снаружи. Но мой пол остаётся чистым. Ещё одно слово — и вы ставите новую бочку пива на всех.

Ворчание стихло. Плотник тяжело опустился на скамью. Рыбак хмыкнул и допил своё пиво.

Пиво было дешёвым, горьким и тепловатым. Сидя здесь, в этом шуме, среди этих споров, я чувствовал странное спокойствие. Здесь не надо было быть кем-то. Здесь можно было просто быть самим собой. Слушать. Запоминать. Иногда — вставить короткое «да» или «конечно».

Возвращаясь домой, я наткнулся на того самого Яна. Он стоял под навесом, курил глиняную трубку. Шрамы на его щеках уже затянулись тёмными полосками. Он увидел меня, кивнул без улыбки, но и без вызова. Просто констатация — ты здесь, я здесь.

— Ветрено. Завтра снова дождь, — бросил он хрипло, глядя на затянутое непроглядной темнотой небо.

— Точно, похоже на то, — ответил я, проходя мимо.

Это был наш первый мирный диалог. Самый человечный и самый бессмысленный из всех возможных. И от этого он значил больше, чем все выученные мной коносаменты.

Дома, в прихожей, я отряхивал с плаща октябрьскую влагу. Из гостиной лились ровные, упругие звуки клавесина. Элиза разучивала что-то новое, более сложное. Якоб, должно быть, слушал, сидя в кресле у камина. Там, за дверью, был другой мир — мир французской речи, семейного счастья, финансовых отчётов и музыки.

Утро, как обычно, начиналось с дождя. Идея о том, что Амстердам построен на деньгах, была верной, но неполной. Он был построен на деньгах, выжатых из пота, выцарапанных из трюмов и пропахших тем, что эти трюмы перевозили. Контора на Кейзерсграхт пахла воском, пергаментом и кофе. Порт пах всем остальным.

Виллем, клерк с хищным лицом, стал моим проводником в этот портовый ад. Якоб вызвал нас обоих утром.

— Прибыл флейт «Зехаен» из Сетубала с грузом соли, капитан Мендес. Сорок ластов. Виллем знает процедуру. Бертран, твоя задача — глаза, уши и язык. Капитан говорит на испанском и португальском. Соль должна быть сухой, каменной, не выварочной и без примеси песка. Груз контрабандный, но нам это неважно, главное — качество. Виллем отвечает за договор. Бертран смотрит и учится. Любые расхождения — останавливайте разгрузку. Вопросы?

Вопросов не было. Был пронизывающий ветер, который рвал с нас шляпы, едва мы вышли за порог.

Дорога к порту была погружением в иной социальный бульон. Чем ближе к воде, тем беднее становилась одежда, грубее лица, гуще слой грязи под ногами. Здесь не было уже привычных фасадов, были бесконечные склады-пакгаузы, трактиры с вывесками в виде якорей или перевёрнутых бочек, и повсюду — люди-муравьи. Носильщики, грузчики, матросы, торговцы, менялы, проститутки, нищие. И над всем этим — многоголосый шум. Крики на десятке наречий, скрип блоков, лязг якорных цепей, ржанье лошадей, удары молотов по обручам бочек.