Книга 1635. Гайд по выживанию, страница 104 – Ник Савельев

Я вылил воду, налил свежей. И снова умылся. И ещё раз. Я замер, склонившись над тазом, задержав руки на его прохладных оловянных краях. Моё дыхание успокоилось. И тогда я посмотрел в воду. На её чуть колеблющейся поверхности плавало отражение. Лицо. Бледное, с резче обычного проступившими скулами, с синевой под глазами. Влажные волосы, падающие на лоб. Глаза. Именно они заставили меня замереть. Я ждал, что увижу в них что-то новое. Чужое. Печать убийцы, клеймо каина, отсвет адского пламени из-под черепа. Но нет. Глаза смотрели на меня с холодным, усталым, почти скучающим любопытством. Те же самые глаза, лишь глубже ушедшие в свои тени, чуть более отстранённые. Тот же Бертран де Монферра из Лимузена. Тот же человек, который торговал солью и кружевом. Просто более чёткий. Как только что отчеканенная монета. Грани те же, но рельеф глубже.

Я вытер лицо грубым холщовым полотенцем. Трение кожи об ткань было ясным, реальным, почти успокаивающим. Оделся, натянул сапоги. Меч завернул в кусок мешковины.

Когда я вышел на набережную Ахтербургвала, солнце уже разогнало ночную сырость. Воздух был свеж, пах водой, смолой и — по прежнему — дымом полыни. Несмотря на чуму, город жил. Крики торговцев с барж, гружённых торфом и дровами. Скрип блоков, поднимающих тюки. Гул голосов на десятке наречий. Звон колокола Валлонской церкви, отбивающий час.

Но со мной происходило нечто странное. Все эти звуки доносились до меня словно сквозь преграду. Как будто между мной и миром опустилась незримая упругая плёнка из самого воздуха. Я слышал звуки ясно, но они не рождали внутри ни отклика, ни раздражения. Они были похожи на шум за стеной, принадлежащий другой реальности. Я смотрел на лицо грузчика, красное от натуги, на смеющуюся служанку с корзиной, на важного бюргера, вышагивающего шаги по мостовой. Я видел их движения, морщины, блеск их глаз. Но между нами зияла пропасть, непреодолимая, как стекло аквариума. Их заботило подорожавшее масло, сплетни о соседе, перспектива заработка. Они боялись чумы, долгов, смерти. Их мир был построен на этих простых страхах и желаниях. Мой мир теперь состоял из тишины в кабинете мадам Арманьяк, из веса ключа в темноте, из хрустального, почти звенящего звука, с которым сталь входит в плоть. Из ледяной завершённости в душе после того, как всё кончено.

Войдя с шумной, пропахшей полынью улицы в лавку мадам Арманьяк, я почувствовал, как меня обволакивает знакомая, неподвижная тишина. Она была другой, не похожей на уличный гам. Она была густой, осязаемой, как бархат на стеллажах.

Мадам Арманьяк не было за прилавком. Я услышал лёгкий шорох со стороны маленькой конторки в глубине зала. Она сидела за высоким бюро из тёмного дерева, в очках с круглыми стёклами, которые я видел впервые. В руке у неё было гусиное перо. Она что-то выводила в большой, кожаной книге. Луч света из окна падал на её чепец и седые пряди волос, выбившиеся из-под него, делая их серебряными.

— Садитесь, месье де Монферра, — сказала она, не поднимая головы. — Дайте мне закончить эту строчку. Цифры не любят, когда их бросают на полпути.

Я снял плащ, повесил его на крюк у двери, и сел на простой дубовый стул напротив. Я смотрел, как её рука, узловатая от прожитых лет, но удивительно твёрдая, выводила аккуратные колонки цифр. Скрежет пера по бумаге был единственным звуком.