Книга 1636. Гайд по выживанию, страница 33 – Ник Савельев

— Что вы ответили?

— Сказал, что посмотрим. Спросил, сколько он готов брать. Он сказал — сколько дадите. — Ван Лун чуть усмехнулся.

— Да ведь он их переуступает, не иначе.

Ван Лун кивнул.

— Я обошёл три цветочные коллегии за эту неделю. Везде одно и то же. Новые игроки, новые деньги. Нотариусы не успевают оформлять контракты. В тавернах уже торгуют не пивом, а слухами о том, какой сорт вырастет в цене к осени. И вокруг всего этого крутится уже много всякого народа, вроде нас с вами, только немного попроще.

Он выдержал паузу и добавил:

— Вот я и хочу спросить, местер де Монферра. Вы уверены, что мы не создаём себе конкурентов? Чем больше людей знают о нашей схеме, тем выше риск, что кто-то начнёт копировать.

Я покачал головой.

— Пусть копируют. А мы будем на них наживаться. Сколько вы получили от того купца из Харлема?

Ван Лун поднял бровь.

— Чуть больше восьми процентов. Сто восемьдесят гульденов. Он схватился за этот контракт прямо как акула, мне даже не потребовалось сочинять историю.

— Давайте сделаем так. Держите эту акулу на прицеле. Главное — не перекормите. Хорошая акула должна быть голодной и жадной.

— Хорошо, — ответил ван Лун. — Значит я продолжаю.

— Да, не сбавляйте темп.

— Тогда, господа, я откланиваюсь.

Он поднялся, поклонился Ламберту, мне и вышел. Дверь закрылась мягко, без стука.

Я повернулся к ван Остендейку.

— Что вы о нём думаете? — спросил я, кивнув на дверь.

Ламберт помолчал, поглаживая перстень большим пальцем.

— Он хорош, — сказал ван Остендейк наконец. — Очень хорош. Клиенты его любят. Он умеет слушать и умеет убеждать. Но…

— Но?

— Он слишком любит свою работу, — Ламберт посмотрел мне в глаза. — Для него это не просто заработок. Это игра. Он наслаждается процессом. Такие люди опасны тем, что могут забыть об осторожности.

Я кивнул. Ламберт был прав. Ван Лун действительно наслаждался. И это могло стать проблемой.

— Присматривайте за ним, — сказал я. — По отечески. Не мешайте. Пока он приносит прибыль, пусть играет.

Ламберт склонил голову.

— Как скажете.

Я поднялся, одёрнул камзол. В комнате по-прежнему скрипели перья, шуршали бумаги, кто-то негромко переговаривался в углу. Механизм работал.

— Я зайду через несколько дней, — сказал я на прощание. — Если будут проблемы — сообщайте немедленно.

— Разумеется.

Я вышел на улицу. Туман над каналом сгустился, и фонари на мосту горели желтоватыми размытыми пятнами. Где-то вдалеке кричали чайки, хотя моря отсюда не было видно. Я шёл по набережной, и в голове крутилась одна мысль — слишком гладко. Слишком правильно. Когда всё идёт по плану, значит, где-то тикает бомба, которая взорвётся в самый неподходящий момент.

Я остановился у перил, посмотрел на тёмную воду канала. В ней отражались огни домов, дрожащие и неверные. Роттердам. Жан. Двадцать два года. Разговорчивый. Надо было съездить. Но времени не было.

Я оттолкнулся от перил и пошёл дальше, к своему дому на Кейзерсграхт. И оказался у дома с львиной головой на двери. Я постоял с минуту, глядя на эту голову. За дверью было темно. Катарина, наверное, уже спала. Или сидела с книгой, разбирая пометки покойного мужа на полях лоций.

Я развернулся и пошёл к себе. Дождь так и не начался, но воздух был сырым и тяжёлым, как перед грозой.