Книга 1636. Гайд по выживанию, страница 114 – Ник Савельев

Июль давил тяжёлым, влажным зноем, который просачивался сквозь стены, пропитывал одежду, не давал дышать. Я просыпался затемно, лежал с открытыми глазами, и мне мерещилось, как скрипят половицы под чужими шагами. За окном светало медленно, нехотя, и первые лучи солнца падали на стену, вырисовывая тенями причудливые картины.

Днём я работал. Почта, склады, счета, встречи с оружейниками — всё шло своим чередом, и я из последних сил цеплялся за это, ведь это и есть моя жизнь. Я торговался на рынке, улыбался, пил пиво в тавернах. Я был вежлив, открыт, предсказуем. Я почти ни разу не оглянулся на улице, ни разу не задержал взгляд на прохожем дольше, чем это было нужно для того, чтобы уступить дорогу. По крайней мере, я себя в этом убедил.

По ночам я прокручивал в голове слова де Мескиты. Его голос, хриплый от усталости, перечислял проверки, раз за разом, как заевшая пластинка. Первое — пустят слух. Второе — подсунут чужака. Третье — разделят пути. Я лежал в темноте, смотрел в потолок, по которому скользили тени от веток, и ждал. Я не знал чего. Тишины? Сигнала? Того, что наконец станет ясно, что проверка идёт или того, что я схожу с ума?

Я почти уверил себя, что никакой проверки нет. Меня просто отставили в сторону, как ненужную вещь. Ван Лоон и его компания нашли других людей, более полезных, более осведомлённых, а я остался при своей почте и меди. Это было немного обидно, но безопасно.

В один из вечеров на ужине у ван Лоона Гроций обронил фразу, которая разогнала мою паранойю до максимальных оборотов.

В гостиной было душно. Окна были раскрыты, но воздух стоял неподвижный и густой. Длинный стол с белой скатертью, на ней — бокалы, тарелки, приборы, всё блестело в свете подсвечников. Ван Лоон, как обычно, сидел во главе. Мейер и Кокк расположились по правую руку, между ними шёл какой-то разговор, тихий, почти шепотом. Хазебрук стоял у окна, смотрел на улицу. Гроций сидел с краю. Он крутил в пальцах ножку бокала, рассматривал свет сквозь вино, и на его губах блуждала лёгкая, неопределённая улыбка.

Мейер говорил о дорогах. Он всегда говорил о дорогах, будто больше было не о чем. Сегодня он жаловался на заставы у Маастрихта, на испанцев, которые тянут с досмотром и берут сверх меры. Кокк кивал, иногда вставлял замечания о пошлинах. Ван Лоон не вмешивался, слушал, изредка поглядывал то на одного, то на другого. Хазебрук улыбался чему-то своему и дышал свежим воздухом.

Я ел, слушал, кивал, вставлял реплики. Всё как всегда. Я даже почти расслабился, насколько может расслабиться человек, который каждую ночь видит во сне де Мескиту и его проклятые правила.

Гроций отодвинул свою тарелку, откинулся на спинку стула и сказал, словно продолжая давно начатый разговор:

— Кстати, о дорогах. Партия мушкетов, которую мы заказали для шведов, — произнес он. — Шведы, сами знаете, платят плохо. Я подумал — может, направить её в Баварию. Курфюрсту сейчас оружие надо как никогда.

Он усмехнулся, будто извиняясь за собственную смелость, и перевёл взгляд на ван Лоона, ожидая реакции.

Слова де Мескиты вспыхнули в моей голове. Пустят слух. Слово, которое не должно уйти дальше ушей. Если выплывет — провал.

Я держал нож, смотрел на кусок мяса, на тень от подсвечника, которая лежала поперёк скатерти, на каплю соуса, застывшую на краю тарелки. Я видел всё это с неестественной чёткостью, будто время замедлилось, а вместе с ним и моё дыхание.