Книга Ключи от бездны, страница 8 – Алексей Биргер

— Серьезный вопрос, — согласился опер. — Этого еще не хватало, на нашу голову… — И приказал он одному из оперативников: — Эй, дуй за остальными, пусть врача привезут! Мою машину к прудам подать… в общем, знаешь, что делать! А ты, — обратился он ко второму, — оставайся возле трупа, стереги его, пока мы с товарищем лейтенантом будем осматривать ближайшие окрестности. Тьфу, чтоб их! — Опер зло сплюнул и стал шарить в кармане, ища папиросы.

А приблизительно в это же время в Одессе происходили события, которые, казалось бы, никакого отношения не имели к тому, что творилось сейчас во вверенном Высику районе, но которым предстояло сильно повлиять на дело, начинавшееся с трупа возле прудов.

Шалый… То есть не Шалый, а «в миру» — вне, так сказать, блатных кличек — Вячеслав Илларионович Неховатко. Впрочем, Шалым его продолжали называть и сейчас, когда он был уже не лучшим шулером Советского Союза, а сержантом МТБ — как и Казбек (Константин Макарович Безмерное, в свое время, до войны, лучший «медвежатник» — то бишь, взломщик сейфов — Советского Союза). Оба служили в пограничных войсках, на катере, который должен был заботиться о нерушимости наших границ, перехватывая, в частности, контрабандистов и браконьеров.

Сейчас Шалый стоял, растерянно озираясь и вдыхая едкий дым железнодорожных путей. Он сам не заметил, как спрыгнул с платформы, пытаясь догнать уходящий поезд…

И день-то какой! Апрель в Одессе — это не апрель в относительно ближнем Подмосковье, к северо-северо-востоку от Москвы, где трудился сейчас Высик. В Москве и вокруг Москвы только-только набухли почки, а в Одессе уже цветут вишни — кое-где и отцветают. И небо — голубое, ясное, и море прозрачное, чистое…

— А? — Красавец Шалый, с его ухоженными черными усиками, уложенным пробором и в щегольских ботинках, оглянулся.

Надо сказать, красота Шалого была несколько даже конфетной — или казалась конфетной до тех пор, пока внимательный взгляд не различал, что под пиджаком со всеми этими рука-вами-«дудочками» скрываются могучие плечи, а ухоженные пальцы, умеющие распознать мельчайшую неровность (метку) на игральной карте, на самом деле такие крепкие, что, могут, при случае, и пятак согнуть.

— Я говорю, гражданин, не в себе ты, — сказал путеец. — Тебя же, рванись сейчас следующий поезд, напополам распилит.

— А?.. Да, — сказал Шалый.

Если бы путеец высказался, так или иначе, на тему, что за хождение по путям можно и в милицию угодить, то Шалый устроил бы разбабам, вытащил бы удостоверение погранслужбы, на котором сейчас гордо красовалось «МТБ» вместо совсем недавнего «НКГБ» или «НКВД» (великий вождь начал после войны так перекраивать все комиссариаты и министерства, вместе с их названиями, что только держись), заорал бы, что сам всех сейчас отведет в милицию… Кстати, может, и полегчало бы. Но одесситы тем всегда и отличались, что, видя страдающего, не спешили тащить его в органы власти.

— Совсем плохо, да? — спросил путеец.

— Совсем плохо, — согласился Шалый. — Такую женщину потерял, такую женщину… Думал, успею поезд догнать, сказать ей все…

— Всего никогда не скажешь, — философски заметил путеец, осторожно, под локоток, отводя Шалого подальше от рельсов и поездов. — И пошел бы ты, друг, обновился солененькой хамсой^[1] или рачками^[2] с чем-нибудь покрепче пива, а? Только без злоупотреблений, чтобы до футбола дожить. Как ты думаешь, хорошо сегодня наши сыграют?