Книга Ключи от бездны, страница 27 – Алексей Биргер

Игорь Алексеевич словно позабыл о Высике. Он говорил неспешно, сосредоточенно, иногда умолкая, с тем выражением лица, какое бывает у человека, тщательно подбирающего наиболее точные и правильные слова. Пытаясь вслух объяснить собственную мысль прежде всего самому себе и совсем не думая, как его поймет собеседник.

— Да, вещи, которые нас окружают, наполняют жизнь любовью и вдохновением. Пусть мы этого не чувствуем, но они создают… нет, не уют, уют — слово слишком узкое, слишком мелкое — они создают особое пространство вокруг нас, такое пространство, которое делает нашу жизнь настоящей. Понимаете? Даже не беря того, что мы называем «произведениями высокого искусства». И ходики с кукушкой на стене, и пузатая голубая чашка для молока или чая, и цветочный обливной горшок, из которого торчит фикус — все это не признаки мещанства, как нас долго пытались убедить, а прикосновение к труду и радости свершений других людей. И чем больше таких прикосновений нас окружает, тем полнее жизнь нас самих. И чем яростней мы беремся уничтожать эти хрупкие, беззащитные прикосновения, тем больше убиваем самих себя. В этом нет ничего от «вещизма», понимаете? «Вещизм», в моем восприятии, это такое отношение: «Раз эта вещь мне нравится, значит, она должна мне принадлежать. А коли не принадлежит, то что в ней толку?» Нет, надо уметь любоваться вещами, не принадлежащими тебе, просто радуясь тому, что они существуют. Можно жить как угодно бедно и сурово, но сознание того, что ты окружен творениями человеческих рук, все равно будет тебя поддерживать на плаву. Приблизительно так.

— И об этом вы говорили с Хорватовым? — спросил Высик.

— В той или иной форме мы говорили об этом много раз.

— Понимаю. — Высик кивнул. — Я и сам умею радоваться чему-то подобному… Я, знаете, радио люблю. И даже в этих черных тарелках на стенах мне видится такая красота… А уж эти новые радиолы, в большом деревянном корпусе, с золотистым шелком на динамиках, с ручками настройки, с зелеными и золотыми лампочками… Даже больше вам скажу: я их устройство могу рассматривать так, как, наверное, другие рассматривают Третьяковку. Снимешь заднюю панель и смотришь на все эти радиолампы, на проводки и реле, и поражаешься, как все это разумно соединено, восхищаешься общим узором всего устройства… Иногда хочется найти какие-то особые слова, чтобы рассказать об этом другим людям. Или просто ткнуть их носом: вы, мол, посмотрите только, какую красоту нужно сделать, чтобы человеческий голос летал через расстояния! И прямо изумляешься, что большинство этого не видит… — Он осекся, поглядел на врача и сказал совершенно другим, спокойным тоном. — Но все это слишком общо. Единственное, что я выловил полезного, — это ваша мысль о том, что чем больше мы уничтожаем хороших вещей, тем больше убиваем самих себя. Хорватов боялся, что его вторая дочь тоже может погибнуть, если с куклой что-то случится? Нечто вроде веры в талисман?

— Можно и так сказать, — ответил врач. — Но это будет не совсем точно. Конечно, кукла была для него подобием талисмана. Я, однако, к другому подводил. Да, вещи беззащитны перед человеком, перед его яростью, варварством и темнотой. Но в природе все устроено так, что на всякое действие существует противодействие, и всякое действие равно противодействию. Мне верится, что этот закон срабатывает и в том, что вещи так или иначе мстят людям, и отсюда берутся всякие загадочные и мистические истории о злобных разумных вещах. Мстят точно так же, я бы сказал, как, например, мстит человеку почва. Да, человек — царь природы, но если он с этой природой не считается, не давая ей отдохнуть, хищнически снимает два, три, десять урожаев подряд, то в конце концов он придет к тому, что урожаев совсем не будет много лет, и начнется голод. Понимаете, о чем я?