Книга Ключи от бездны, страница 106 – Алексей Биргер

Высик думал о том, что теперь окончательно все ясно. Бандиты подстраховались: не уверенные, что Берестов или другой подчиненный Высика заметит все, что надо, они еще и через стукачей Ажгибиса подсунули информацию о затеваемых поминках — чтобы облава наверняка состоялась.

Очень им надо, чтобы основные силы милиции и спецчастей навалились на этот дом…

«А значит, — думал Высик, — нам это совсем не надо».

Но мешать проведению операции — которая, заранее можно было теперь сказать, окажется неудачной — он не собирался.

— Так когда тебя ждать? — спросил опер.

— Когда нужно, — ответил Высик.

— Выезжай прямо сейчас. — И опер положил трубку.

Высик вздохнул и повертел в руке трубку, из которой доносились длинные хрипловатые гудки. Хуже нет, чем присутствовать на оперативном совещании, бессмысленность которого тебе известна. Тем более, когда совещание это — ночное, а сам ты в очередной раз не выспался. Но делать нечего, надо подчиняться.

Он запер кабинет, спустился вниз, бросий дежурному:

— Я в райцентр. Если что-то срочное, звони туда.

И вышел на улицу.

Не успел он сделать и двух шагов, спустившись со ступеней, как в него влетела совершенно ошалевшая, запыхавшаяся и растрепанная женщина.

— Товарищ начальник! Товарищ начальник! Соседку мою, Люську Дрынову, только что порезали!

Высик стоял в комнате коммуналки и разглядывал труп Люськи — Людмилы Антоновны — Дрыновой.

Люська сидела на полу у стены, раскинув ноги, безвольно уронив руки… Ну, в точности кукла. Вот только ее черные глаза теперь погасли.

Соседка, примчавшаяся в милицию, все рассказывала и рассказывала, а Высик слушал ее вполуха. С того момента, когда, услышав о смерти Люськи, он перезвонил оперу и сказал, что у него убийство и приехать он не сможет, а затем примчался сюда, на Живодерку — тьфу, на улицу Коминтерна! — им владели странные чувства.

Высику бы радоваться, что Люськи больше нет в живых, что остались только письменные показания на нужную тему и ее подписка о невыезде, доказывающая, что он сделал все по правилам, и полностью прикрывающая его при любых возможных служебных разбирательствах. Живая Люська представляла для него смертельную опасность. Ее наверняка захотели бы допросить многие, в том числе и генерал Канда-гаров или его непосредственные подчиненные, и она, конечно, им тоже наболтала бы о «видениях» Петра Клепикова, Петру-ся. Тогда всем сделалось бы очевидно, что проклятый Высик опять узнал нечто, ему не положенное, и что пора этому Высику навеки заткнуть рот. Похождения Клепикова прочитывались вполне отчетливо. Незадолго до нашего вступления в войну с Японией он проскочил в какой-то район Китая, где шли отчаянные сражения между японскими и китайскими войсками и откуда все более или менее обеспеченные люди, которым было что терять, старались дать деру. Скорее всего, Клепиков проник в один из районов, населенных русскими эмигрантами, по «наводке» на определенного человека или определенную семью — на кого еще он мог получить наводку, как не на бывших наших соотечественников, с которыми мы говорим на одном языке и у которых остались связи с родственниками на Дальнем Востоке? А может, услышал какой-то рассказ, вполне достоверный — по советскому Дальнему Востоку продолжали ходить байки, кто из эмигрантов богат, несмотря на разрыв почти всех связей с заграницей. В общем, грабанул Клепиков (надо понимать, не в одиночку) этих эмигрантов, пытающихся выбраться из кошмара. И куш — золотом — был изрядный, если Петрусь решил сунуться за ним в самое пекло. Да еще следует учесть, что наша граница к тому моменту была на крепком запоре, и пересечь ее — это тоже надо уметь! А потом у Клепикова что-то не сложилось, не удалось ему пересечь советскую границу в обратном направлении, и он попал в лапы к японцам. А те взяли и почему-то отправили его в тюрьму неподалеку от Хиросимы или Нагасаки — вместо того чтобы кинуть в любой из концлагерей на китайской территории. Решили, видимо, со свойственной им приверженностью правилам, что уголовник, совершивший некое преступление, должен сидеть не в лагере, а в тюрьме. Тюрьма оказалась не в эпицентре ядерного взрыва, но достаточно близко от него, и Клепиков увидел этот взрыв во всей красе, после чего, надо понимать, получил тяжелую форму лучевой болезни. Когда Япония капитулировала, его передали советским властям, а те отнеслись к нему как к ценному экспонату: еще бы, имеется живое свидетельство действия на людей радиации при ядерном взрыве, и можно это свидетельство обследовать, проводить всякие эксперименты. Поэтому-то Клепиков и называл себя «собакой Павлова».