Книга Развод. Пошел вон!, страница 101 – Елена Попова

В детском доме меня не раз пытались сломать старшие, подорвать мою психику, впрочем, ко мне относились так же, как ко многим ребятам — если ты младше, тогда молча подчиняйся.

Некоторые, не выдержав давления, сбегали из детского дома, кто-то замыкался в себе, кто-то озлобился на весь мир. Я же предпочитал не тратить ресурсы своей энергии на дебилов, которые самоутверждались за счет тех, кто слабее и младше. Я знал: однажды я выпущусь из детдома, и вот там начнется самое интересное — самостоятельная жизнь. И то, какой будет эта жизнь, зависит только от меня.

У меня не было семьи, но я всегда мечтал о ней. И понимал: если я сломаюсь в детском доме, то мое будущее, скорее всего, будет далеко не радужным. Меня ни раз пытались научить курить, воровать, пить, но я так ничего из этого и не попробовал.

Я не хотел спиться, и после выпуска из детского дома вести асоциальный образ жизни.

Я готовился к совершенно другой жизни, и собирался строить ее с нуля. Все свободное время посвящал учебе, спорту, изучению тем, которые мне интересны — в основном законы и все, что связано с политикой.

Меня всегда увлекали политические дела. Я единственный в детдоме смотрел выпуски новостей, обсуждал с работниками политические вопросы, даже порой спорил с ними, если считал, что новый закон не до конца продуман.

Я понимал, откуда во мне это, и почему меня так увлекала эта тема.

Когда живешь в детском доме, видишь, сколько несправедливости вокруг, и ничего не можешь с этим поделать, волей не волей хочешь в будущем это исправить и сделать жизнь детей-сирот более комфортной.

Они и так обделены родительской заботой, так пусть хотя бы правительство позаботится о том, чтобы, живя в детском доме, они ни в чем не нуждались.

На наш детдом вообще было всем плевать. Помню, как за старшими донашивал одежду, которая вообще ни на что не годилась. Как спали на сломанных кроватях, как заклеивал зимой щели в окнах, но все равно спали под тремя одеялами, потому что эти окна промерзали и их давно нужно было поменять на новые.

Городу не было до этого дела. Я даже в подростковом возрасте понимал, что деньги, которые, возможно, и выделялись на ремонт детского дома, шли не туда, куда надо. Наш директор ездил на крутой по тем временам иномарке, а мы ели из посуды с опасными сколами, спали под тремя одеялами, и носили одежду, которую давно пора выбросить на помойку.

Когда директора освободили от должности, на его место пришел другой, и вдобавок наш детдом начал курировать молодой депутат. Он каждую неделю приезжал к нам, беседовал с нами, расспрашивал о том, что нам не хватает, что бы мы хотели изменить или добавить.

Обстановка в детдоме резко поменялась: были заменены окна, сделан ремонт, появилось много новых книг, новая посуда и новая одежда.

Я много разговаривал с тем депутатом. Мы могли беседовать часами, и он не ленился делиться со мной своим опытом — видел, как у меня горели глаза на политические темы.

Оказалось, что он тоже рос в детском доме, и понимал сирот гораздо лучше, чем чиновники, которым не было до нас дела. Благодаря этому депутату со своих мест полетели несколько директоров детских домов, и не только: он добился, чтобы те чиновники, которые селили выпускников детдомов в аварийные дома, тоже были уволены, а кто-то из них получил приличный срок.