Книга Накануне измены, страница 64 – Анна Томченко

В квартире не пахло дорогим кофе тоже оттуда. Мягкой обжарки, сильной обжарки.

В квартире не пахло мной моими духами. Но самое страшное было, что в квартире не пахло им.

Иногда тяжёлым ароматом власти, которая исходила от мужа, когда он возвращался с какого-то важного дела. Это примесь табака, алкоголя, бьющего через край тестостерона.

Не пахло сонным утром.

Его сонным утром. С ароматом геля для душа, в котором смешалась ваниль и морской бриз. С чуть-чуть привкусом зубной пасты на губах.

Не пахло его ароматом спокойствия.

Это книжная пыль. Чернила. А ещё возможно мягкие виски, такой чуть-чуть с яблочным шлейфом.

Ничем этим не пахло в квартире и находиться, мне казалось, в ней было невозможно, поэтому я скуля и подвывая, стянула с себя одежду и обратно залезла в свою раковину из одеял.

Под утро, позвонила мама, я хриплым голосом уточнила у неё:

— Что-то случилось?

— Мне показалось, это у тебя что-то случилось, Дань. Ты мне не звонишь уже который день.

— Нет, ничего не случилось. Я просто закрутилась, было слишком много событий, — произнесла я, медленно вставая и выбираясь из-под одеяла. По коже тут же ударил холодный воздух: приоткрытое окно в кухне, это с него тянуло. И тянуло заморозками, было чувство, как будто бы ударил мороз, и листва должна вот-вот покрыться инеем.

— Все плохо, да, Дань? — уточнила мама и тяжело задышала в трубку.

— Нет, почему?

— Потому что ты не звонила уже несколько дней, призналась мама тяжело, а я, застыв посередине небольшой кухни, переступая босыми ногами с места на место, чтобы согреться, призналась:

— Мы разводимся.

В трубке сначала не раздавалось ни шороха, а потом мама заплакала.

Мне не хватало сил успокаивать ещё и её, поэтому я просто попросила

— Мам, не надо, я тебя умоляю.

Она отказывалась успокаиваться и поэтому через пару минут первая положила трубку.

А все же в полдень я, как воришка открыла дверь своим ключом и прошмыгнула в квартиру.

Забрать вещи это означало поставить точку.

Я металась по спальне, не могла никак прийти в себя, мне казалось, что Ваня должен был находиться в квартире, чтобы были его следы присутствия, но по факту все было так, как я оставляла на днях, когда собирала его вещи в больницу, поэтому я истерично металась по квартире, ища следы его нахождения здесь, и не находя, проваливалась в какую-то панику, страх, беспомощность.

Я ходила от шкафа к шкафу и перепроверяла все ли уложила в чемодан.

Было сложно, особенно если учесть, что по времени я была сильно ограничена.

И несмотря на то, что я контролировала своё нахождение здесь, я все равно не поняла, как задержалась: может быть, слишком долго сидела с раскрытым фотоальбомом, который я почему-то собирала, вопреки всем наставлениям знакомых о том, что есть же гаджеты, облачное хранилище. Нет, мне важно было иметь свой семейный фотоальбом, который начинался со смешных надписей у меня на запястье. Ваня иногда меня просил о чем-то, и я, боясь забыть, ставила на запястье ручкой какие-то отметки: крестики, нолики…

Один раз Иван не выдержал, подошёл и нарисовал сердечко. Именно с этой фотки начался фотоальбом. Нарисованное сердечко на запястье.

Может быть, я слишком много времени провела в гардеробной, где пыталась прекратить перебирать его рубашки, сортировать их, вывешивая влево, те, что он уже не носил и которые надо было сдать в приют и убирая направо, те, которыми Ваня пользовался чаще всего. По центру висели рубашки, которые он одевал по какому-то случаю.