Книга Неравный брак, страница 49 – Альма Смит

Но настоящее, это тихое согласие, эта хрупкая надежда, была той самой гранью, за которой начиналось что-то новое. Что-то страшное и невероятное. Что-то, ради чего стоило рискнуть.

Нога заживала медленно, и эти дни вынужденного бездействия стали для Вероники временем странной, непривычной близости. Артем оказался внимательным и терпеливым сиделкой.

Он приносил ей еду, помогал передвигаться по комнате, молча сидел рядом, когда боль не давала уснуть.

Они много говорили. Вероника рассказывала об институте, о своих мечтах стать детским хирургом, о смешных случаях из студенческой жизни. Артем слушал, задавал вопросы, и в его глазах она видела не снисхождение, а искренний интерес.

Он, в свою очередь, рассказывал об ауле, о сложном хозяйстве, о том, как в семнадцать лет пытался удержать в руках то, что оставили ему отец и брат. Он говорил о своем страхе оказаться недостойным, о своем одиночестве.

Они не касались темы Даниила. Это было табу, невысказанное, но соблюдаемое обеими сторонами. Это было их прошлое. А настоящее медленно, но верно ткало новую ткань их отношений — из доверия, уважения и тихой, растущей привязанности.

Однажды ночью Веронику разбудил кошмар. Ей снилось, что она теряет Даниила в толпе, что он зовет ее, но она не может до него докричаться, а потом его голос растворяется, и она остается одна в полной, оглушительной тишине. Она проснулась с криком, сердце бешено колотилось, по щекам текли слезы.

Дверь распахнулась, и в комнату ворвался Артем. Он был без рубашки, в одних штанах, его волосы растрепаны, лицо заострено тревогой.

— Что случилось? — его голос был хриплым от сна.

— Тебе больно?

Она не могла говорить, только рыдала, вся сжавшись в комок. Он подошел к кровати, сел на край, его рука неуверенно легла на ее вздрагивающее плечо.

— Кошмар, — выдавила она сквозь слезы.

— Просто кошмар.

Он не стал спрашивать, что ей приснилось. Он просто сидел рядом, его твердая, теплая рука на ее плече была якорем в море ее ночного страха. Постепенно рыдания стихли, осталась лишь глубокая, щемящая грусть.

— Мне страшно, — прошептала она в темноту.

— Иногда мне кажется, что все это сон. И я вот-вот проснусь в своей старой комнате, и все будет по-прежнему. А иногда… иногда я боюсь, что это и есть реальность, а все то, что было раньше, просто призрак.

— Я знаю это чувство, — тихо сказал он.

— После смерти брата… мне месяцами снилось, что он жив. А потом я просыпался в тишине этого большого дома, и эта тишина была страшнее любого кошмара.

Его признание было таким неожиданным и таким искренним, что ее собственная боль словно отступила, уступив место состраданию к нему. Она повернулась к нему, в лунном свете видя его лица.

— Как ты с этим справился?

— Я не справился. Я просто… научился с этим жить. Построил новые стены. Нашел новые точки опоры.

— Он посмотрел на нее.

— Как и ты.

Его рука все еще лежала на ее плече. Его тепло проникало сквозь тонкую ткань ночной рубашки, согревая ее. Она не отстранилась.

Ей не хотелось, чтобы он уходил. Его присутствие было единственным, что разгоняло остатки ночного ужаса.

— Останься, — прошептала она, сама удивившись своим словам.

— Просто… посиди со мной. Пока я не усну.

Он кивнул, не говоря ни слова, и откинулся на подушки рядом, оставшись поверх одеяла. Он не пытался обнять ее, не делал никаких попыток сблизиться. Он просто был там. Его дыхание было ровным и успокаивающим.