Книга Неравный брак, страница 20 – Альма Смит

Вероника стояла посреди комнаты, дрожа под тяжелым покрывалом, под тяжелым платьем. Она слышала его шаги. Артем. Он подошел ближе. Она замерла, вся превратившись в слух и ожидание боли, насилия, того, от чего он обещал ее избавить, но во что она уже не верила.

Резким движением он сорвал с нее покрывало.

Воздух ударил в лицо. Вероника вздрогнула, зажмурившись от внезапного света ламп. Потом открыла глаза.

Он стоял перед ней. Без папахи. Черкеска была расстегнута на вороте. Лицо — изможденное, серое от усталости и напряжения дня. В глазах не было ни желания, ни гнева. Только глубокая, беспросветная усталость и… облегчение, что все закончилось?

Он не протянул к ней рук. Не сделал шага вперед. Он смотрел на нее, на ее перепуганное, бледное лицо, на роскошное платье, которое висело на ней как на вешалке.

— Все кончено, — произнес он хрипло. Его голос был тихим, лишенным силы.

— Формальности соблюдены. Ты — моя жена перед людьми и Богом. — Он сделал паузу, его взгляд упал куда-то за ее плечо, в темный угол комнаты.

— Я помню свое слово. Ложись спать. Я не трону тебя.

Он повернулся и медленно пошел к двери. Не к кровати. К выходу. Его шаги были тяжелыми.

— Артем… — имя вырвалось у нее само, шепотом, полным немого вопроса, смеси страха, недоверия и странной благодарности.

Он остановился у двери, не оборачиваясь. Рука лежала на ручке.

— Спокойной ночи, Вероника, — сказал он просто и вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком.

Она стояла одна посреди пышной брачной комнаты, в платье, стоившем, наверное, целое состояние. В тишине, нарушаемой только далеким гулом продолжающегося пира. Кинжал давил на бедро, напоминая о своем присутствии. Обещание было сдержано. Он ушел.

Волна невероятного облегчения смешалась с леденящей пустотой. Она не была осквернена. Ее тело принадлежало ей. Но что изменилось? Она все так же была в клетке. Женой человека, который был для нее загадкой. Пленницей в этом доме, в этом ауле.

Залина ненавидела ее сильнее прежнего. Гости разъедутся, но позор ее ночной выходки и выхваченного кинжала останется. А он… он просто ушел. Исполнил свой долг до конца и ушел. Не оглянувшись.

Вероника медленно подошла к огромной кровати. Сняла тяжелую папаху-головной убор, бросила ее на пол. Потом начала расстегивать невероятно сложные застежки платья. Ткань соскользнула на пол, шелестя, как опавшие листья. Она осталась в простой нижней юбке и блузке. И с кинжалом, привязанным к бедру.

Она легла на край огромной кровати, накрывшись легким покрывалом, не трогая приготовленных брачных подушек. Комната была чужой. Кровать — чужой. Жизнь — чужой. Но она была цела. Физически. И он сдержал слово.

Она сжала рукоять кинжала. Холодный металл был единственной реальностью в этом море фальши и страха. «Я не трону тебя». Эти слова звучали в тишине. Не любовь. Не страсть. Не счастье. Просто… отсрочка. Гарантия неприкосновенности в самом страшном месте.

Слезы, сдерживаемые весь этот бесконечный, унизительный день, наконец хлынули. Тихо, без рыданий. Она плакала не от горя, а от опустошающей усталости и странной, горестной благодарности за эту маленькую, выстраданную милость.

Плакала в одиночестве в своей брачной комнате, где не было мужа, где было только обещание, скрепленное холодом стали. Красное покрывало свадьбы было сброшено. Но какая ночь ждала ее завтра? И послезавтра? И что значило это слово «жена» теперь, когда самый страшный рубеж был формально пройден, но истинная война только начиналась?