Книга Цельсиус, страница 46 – Андрей Гуртовенко

Жанна застыла, оторвалась от экрана телефона и вдруг резко подняла голову.

Мне словно плеснули в лицо кипятком. Я отпрянул, отпрыгнул от стекла, едва не вскрикнув от неожиданности и боли, – на мгновение мне показалось, что кожа со лба так и осталась на заиндевевшей стеклянной поверхности, намертво к ней примерзнув. Я схватился за саднящий лоб, и наваждение тотчас прошло. Я осторожно вернулся к стеклянной стене, но Жанны на стоянке уже не было, и лишь ее холеный, обманчиво флегматичный автомобиль по-прежнему смотрел на проходивших мимо людей немигающими светодиодными фарами.

Я отошел от стены, вернулся к лифтам и только сейчас осознал, насколько онемело от холода все мое тело – пора бы мне уже привыкнуть к тому, как действует на меня эта девушка, но только как к этому привыкнуть? Я подышал на окоченевшие ладони, потер их друг о друга, и тут меня настиг выпущенный из волшебной страны «Что, если?» бумеранг воображения. Он больно ударил меня по гудящему затылку, и еще один сюжет выпал из моей головы, раскрылся перед глазами, словно чудом процарапавший вечную мерзлоту подснежник.

Что, еслиточно такое же онемение испытывал Пигмалион всякий раз, когда пытался оживить собственноручно созданную статую? Что, если он так же коченел и замерзал, стоило ему только приблизиться к мраморному изваянию нечеловеческой красоты? И что, если со временем все это только прогрессировало и ухудшалось, усугублялось и прогрессировало и одна за другой попытки Пигмалиона вдохнуть в статую жизнь застывали изморозью на его обмороженных губах? Так что, вместо того чтобы оживить отполированный холодный мрамор, Пигмалион в конце концов сам превратился в неподвижную статую. В уродливый усталый монумент, в остывший памятник всем любовям мира…

Потолок должен быть белым. На самом деле он может быть любым. Но в комнате, в которой нахожусь я, он должен быть белым. И потолок послушно подчиняется мне. Он белый.

Теперь стены. Стены тоже обязаны быть белыми. Но сегодня это не так – стены обледенели. Покрылись толстым слоем пойманной в движении воды. Мороз такой сильный, что лед на стенах потерял прозрачность. Стал матовым. Серовато-мутным. И цвет стен не рассмотреть.

Мой взгляд возвращается на потолок. Я вижу неясное движение. Тени. Линии. Углы. В самом центре появляется прямоугольник. Но это не просто прямоугольник. Я смотрю на него, примериваюсь. Для корня из двух он слишком вытянут. Скорей всего, это корень из трех. Так и есть – это прямоугольник с отношением сторон корень из трех.

Прямоугольник раздваивается. Сам он остается на месте. А его реплика поворачивается на сорок пять градусов. Сначала в одну сторону. Копия. Затем в другую. Остановка.

Теперь передо мной шестигранник. Но я знаю, что это не все. В каждом углу шестигранника что-то вызревает. Медленно. И симметрично. Еще несколько мгновений, и я понимаю что. Это снежинка. В каждом шестиграннике живет снежинка. Нужно только убрать все лишнее.

И вот снежинка отделяется от потолка. Величественно падает вниз. Затем еще одна. И еще.

Снег начинает валить с потолка. Сплошной белой стеной. Снег медленно покрывает все мое тело – грудь, живот, лоб, руки, ноги. Холод постепенно проникает ко мне внутрь. Прорастает в меня. Он проходит сквозь кожу прямо в меня. И кристаллы льда в моей груди благодарно звенят. Разрастаются. Множатся. Смерзаются в сплошной ледяной панцирь. Они спасают меня. Защищают меня. Делают меня холоднее. Тверже. Незыблемей. Сильней.