Книга Цельсиус, страница 44 – Андрей Гуртовенко

Или же… Или же… Или…

Что, есличеловек решил стать писателем, реально – уволился отовсюду и засел за роман и через какое-то время стал замечать, что попросту исчезает, что постепенно становится невидимым? Сначала замолчал его телефон, потом его перестали видеть люди на улице – прохожие шли прямо на него, продавцы игнорировали его в очередях, водители маршрутки не останавливались на его поднятую руку. Потом это перекинулось на неодушевленные предметы, на нем больше не срабатывали датчики движения – перед ним не открывались автоматические двери, он не мог помыть руки в туалете торгового центра и даже телефон отказывался распознавать его лицо. В конце концов от него уходит единственный близкий человек – его девушка. Она, как и все остальные, в определенный момент просто перестает его видеть, и не только его, она больше не видит себя рядом с ним. Так главный герой окончательно превращается в человека не от мира сего…

Я судорожно выдохнул, надеясь на паузу, летящие в меня истории разогревали воображение и кровь, моя кожа дымилась, меня мучила жажда, но вдохновением дирижировал вовсе не я.

Что, еслиглавный герой – слабохарактерный и безвольный человек, попросту тряпка, все им помыкают, не ставят его ни в грош? И даже любимая жена постоянно говорит ему об этом, каждый день дает ему понять, что не будет вечно мириться с его слабохарактерностью. Наконец в один прекрасный день ему все это надоедает. Он проходит тренинг по развитию воли и принимается за дело. Он начинает раз за разом отстаивать свою точку зрения, делать то, что считает нужным, а не то, что ожидают от него окружающие. И постепенно его жизнь меняется, он зарабатывает себе репутацию человека с железной волей и делает стремительную карьеру на работе. Сослуживцы, которые раньше над ним посмеивались, теперь становятся его подчиненными. К нему внезапно начинают липнуть женщины – буквально, даже в самых неподходящих местах. С женой в результате он расстается – невозможно жить с человеком, который в тебя не верил. В финале главный герой отправляется в служебную командировку, приезжает в аэропорт, и тут на нем срабатывает рамка металлодетектора. Его обыскивают с ног до головы, даже заставляют раздеться, но ничего не находят. И поскольку аппаратура упорно показывает присутствие большого количества металла, человека с железной волей отказываются пускать в самолет. С тех пор главный герой вынужден передвигаться только поездами, и это единственное неудобство в его новой прекрасной жизни.

Все.

Трясущейся рукой я отер пот с горячего лба, на языке противно перекатывался сухой песок африканской пустыни, я зашел в первый попавшийся магазин и остановился перед двухметровым шкафом-холодильником. На маркетологов «Кока-колы» в этом году снизошло божественное озарение – на каждой из красных этикеток охлажденных пол-литровых бутылок, словно на сайте знакомств, красовалось женское имя. Я честно перебрал все до одной бутылки, но Жанны так и не обнаружил. Пришлось довольствоваться Юлей, кассир меланхолично пробил чек, я вышел на улицу и скрутил запотевшую неподатливую пробку. Через пять минут с Юлей было покончено – пустая липкая бутылка из-под газировки отправилась в урну.

Истории всегда обдавали меня жаром – с тех самых пор, когда меня, полуживого, едва не погибшего от переохлаждения, вытащили из полыньи на Неве. После этого я как-то незаметно выпал из своих дружеских компаний и начал проводить почти все свободное время у мамы на работе, в читальном зале библиотеки нашего района. Мама сама подбирала для меня книги, у нее был безупречный литературный вкус, и мне нравится думать, что он частично передался и мне, вместе с русыми волосами и зелеными глазами. Правда, книги – точнее, романы – довольно быстро мне наскучили. Тогда я этого еще не понимал, но теперь могу сформулировать очень четко – я искал в романах прежде всего сердцевину, собственно историю. Мне нравилось чувствовать ее пульсацию, ее тепло, что обдавало с ног до головы, нравилось ловить это излучение пальцами, кожей, губами, даже закрытыми веками. Но в романах эта сердцевина была спрятана за толщей слов, словно специально расставленных таким образом, чтобы пропускать через себя как можно меньше. И чем талантливее был писатель, тем изощреннее и крепче оказывалась паутина слов. Отступления, описания, пейзажи, размышления, психологические зарисовки, поток сознания – все это сбивало и мешало воспринимать главное, и я начал понемногу остывать к книгам. И тут мама, видимо что-то почувствовав, дала мне почитать Шекспира. До сих пор помню тот шок, который я испытал, – это была история в ее изначальном, дистиллированном виде, горячая настолько, что временами приходилось прикрывать ладонью глаза. Казалось невероятным, что история способна существовать самостоятельно и обособленно, что можно взять и вырвать ее из романных оков. С тех пор я читал в основном только пьесы, ну разве что сценарии еще иногда.