Книга Дерзкие. Будешь моей, страница 32 – Катерина Пелевина

Сбрасываю скорость, наблюдая за тем, как ту самую тачку разворачивает позади нас, тащит и заносит в кювет, ровно как я и планировал. Дорога скользкая, это было очевидно. Чуть возвращаюсь задним ходом и велю Кате запереть двери. Сам, прихватив с собой пистолет, иду проверять.

Ныряю в лес, успеваю увидеть только кровь на белоснежном покрывале и шаги, которые ведут куда-то вглубь лесной чащи. Машину перевернуло. Пустая. Очевидно, был только водила. Больше следов нет.

Если думаешь убежать от меня, то ты очень тупой покойник.

Добегаю до широкого дерева. Застываю. Вслушиваюсь в отдаленный хруст, звуки которого раздаются по левую сторону от меня. Выбираю траекторию наименьшего выпендрежничества. Прячусь за широкими стволами и прислушиваюсь. И так, пока не добегаю до какой-то заснеженной поляны. Не успеваю вновь остановиться, как понимаю, что оппонент начинает бежать сломя голову, придерживаясь за бок. И раздаётся два громких выстрела в пустоту.

Тишина…Воздух рассекает протяжный громкий крик Кати с трассы.

— Глеб!!! — кричит практически истерично. Не могу ответить, не до этого. Надо гасить его и бежать к ней.

Только успеваю снести пидора с ног, отобрать у него его ствол и начинаю его бить. Убивать нельзя. Нужна ведь инфа.

— С кем ты? Один, бля?! Отвечай!

— Один, — выплевывает он зуб, а вместе с ним, кажется, кусок языка.

Оставляю его лежать. Целюсь в лодыжку, чтоб не убежал. Нажимаю на курок один раз, раздается громкий выстрел, крик этого гондона. Он истошно собирает все молитвы вперемешку с матами. Истинный ценитель богохульства! Аминь! Аллилуйя! Нахуй!

Едва успеваю развернуться, как наблюдаю картину, как моя бежит со всех ног, утопая в снегу и кричит моё имя на всю округу, срывая горло, наверное, до крови.

— Глеб, Господи!!! Глеб!!!

Кидаюсь к ней, естественно. Приятно конечно, что она так волнуется, но, бля, пугать её в таком состоянии тоже не хочется.

— Ты зачем вышла?! Там кто-то есть?! — спрашиваю, прижимая её к себе. Её всю колошматит. Она прижимается ко мне и плачет горькими слезами, не в состоянии сделать новый вдох.

— Нет, я выстрел услы-ша-ла, — кое-как произносит, а в конце и вовсе сдается, повиснув на моих руках.

— Всё хорошо. Я же сказал тебе сидеть внутри. Нельзя тебе переохлаждаться. Идём, отведу тебя обратно.

— А ты?

— А мне надо того уёбка допросить, — кидаю вскользь, указывая головой на воющего, хрипящего, шипящего говножуя.

Катя молчит. Просто держит мою руку, а я взваливаю её на себя и тащу, чтобы лишний раз свои ноги не студила.

— Аккуратнее, — просит она, обвив руками мою шею.

Сердце бьётся в груди, как раненная птица трепыхается.

— Я стараюсь, — отвечаю, на что она мотает головой.

— Я не про себя…Я про тебя…Будь, пожалуйста, аккуратнее…

Улыбаюсь. Как придурок, честное слово.

Это же…Сносит с ног в буквальном смысле слова.

Хлеще любого признания. Но…

Вкупе с тем, что в ней сейчас живёт два сердца…Я понимаю, что она может ещё сильнее любить…Я — глупец, что не понимал этого раньше…

Доношу её до машины, прошу заблокировать все двери и возвращаюсь к тому выродку семимильными шагами.

— У тебя два варианта, — смотрю на него сверху вниз. — Первый. Ты сливаешь всё — увожу до деревни. Второй — сдохнешь здесь.

— Откуда мне знать, что если солью, не пристрелишь меня сразу после этого?