Книга Валенсийский режим, страница 17 – Борис Абрамов

— Возвращаемся. У нас есть полка с пузырьками и светофор «по очереди».

— Тогда всё. Играть дальше.

Вечером мы собрались у «Украинского дома». Серж выкатил тарелку с шестью видами сала. Разговор разошёлся, как гармошка.

Я поднял бокал - красное с La Casera - сказал сам себе, не вслух: «Никакой победы не стоит того, чтобы врать о своих промахах».

Сердце кивнуло. Тело расслабилось. Смысл сел ближе.

Я подписал новую бутылку: «Гол в память - тоже счёт».

Катя приложила свою ладонь к моей. Я почувствовал, как распускается ещё один маленький узел, который даже не успели завязать.

У Диего был вечер «наслушивания»: музыка чуть тише обычного, разговоры на полтона глубже, чем в будни.

Бар светился, как фонарь под дождём, хотя дождя не было. Просто спелость света.

На сцене - открытый микрофон, но сегодня он работал как «общий»: каждый мог выйти, чтобы не «выступить», а поделиться тем, что сам хочет услышать.

Первой вышла женщина в зелёном: рассказала, как научилась ходить «не по диагонали» - перестала сокращать путь через чужие газоны.

Потом парень, который год тренировался молчать 10 минут в день - и однажды услышал, что его любимая песня «состоит не только из звуков, но и из их отсутствия».

Диего ловко смыкал реплики. Аккуратно закрывал коробочки с надписью «готово».

Катя вела блоки - с той лёгкой уверенностью, которая появляется, когда ты больше не «пытаешься понравиться», а просто приносишь людям тёплый чай слов.

Я смотрел и чувствовал - внутренний узел «а как же я» превратился в бантик и держит форму, не душит.

— У кого есть маленькая новость? - спросила Катя в одном из блоков.

— У меня, - сказал я и поднялся. - Сегодня я впервые понял, что обратная сторона «должен» - это не «ничего не должен», а «могу». И когда ничего не должен, то легче слышу, что могу.

Зал отозвался коротким «мм».

Диего подхватил:

— Валенсия, кажется, не спит, чтобы услышать себя. Сохраним режим - без кофеина.

В перерыве он отвёл меня к стойке, ткнул подбородком в стенд с маркерами.

— Возьми белый. Дорисуй где-нибудь свои три точки. Сегодняшний вечер - тоже их проекция.

— Нарисую... в воздухе. Тут стены уже заняты воспоминаниями.

Поздно ночью мы вышли прохладными. Только что вымытые стаканы.

Город шёл рядом и молчал - не потому что устал, а потому что наконец себя наслушался.

Катя взяла меня под руку:

— Знаешь, что я хочу?

— Что?

— Хочу, чтобы у нас всегда было место, где можно отдавать друг другу «дослушанные» мысли. Без спешки.

— Сделаем такую полку.

Мы шли. Мне казалось, что асфальт легко пружинит. Хороший матрас, который помнит своих.

Аэропорт вёл себя как приличная станция: не драматизировал, не обещал «навсегда», просто предлагал направления.

У меня был рейс в Мадрид - короткое «да» работе. Возвращение - в Валенсию, длинное «да» нам.

Мы завтракали апельсиновым соком и смешным бутербродом, который пытался развалиться, но держался из уважения к моменту.

— Смотри.

Катя положила мне на ладонь маленький деревянный жетончик: на нём три точки, выжженные паяльником.

— Наш складной светофор. Чтобы ты не искал его глазами.

— А у тебя?

— У меня - вот. - Она показала пустой кругляш. - Без точек. Когда сильно тороплюсь - сама ставлю. Как чек-ин с собой.