Книга Тенгиз, страница 68 – Лебрута алей Ла

Выхожу из воды.

Она стоит у бортика.

Мэй Линь.

Деловой костюм. Папка. Хвост. Очки.

Смотрит на меня — мокрого, в плавках, капли стекают по груди.

Её взгляд — на секунду — скользит ниже.

Потом возвращается.

— Переговоры в девять, — говорит ровно. — Господин Ван готов обсуждать ваши условия.

— Все мои условия?

Пауза.

— Деловые.

— А неделовые?

Она снимает очки. Протирает стёкла. Медленно. Не смотрит на меня.

— В Китае, господин Джапаридзе, терпение — добродетель. Тот, кто торопится — проигрывает.

Надевает очки обратно.

Разворачивается.

Уходит.

Каблуки стучат по мрамору.

Как метроном.

Как обратный отсчёт.

Пять дней переговоров.

Пять вечеров разговоров — о кино, о философии, о мечах и воде.

Пять ночей в пустом номере, где я думаю о ней и не делаю ничего.

На шестой день сделка закрывается.

Тринадцать миллионов. Не пятнадцать. Но и не двенадцать, как хотел Ван.

Компромисс.

Вода обтекла камень.

Камень сдвинулся.

Оба победили.

Или оба проиграли.

Зависит от точки зрения.

Последний вечер. Прощальный ужин. Господин Ван жмёт руку, говорит что-то о долгосрочном партнёрстве, будущих проектах, взаимном уважении.

Я слушаю.

Смотрю на неё.

Она стоит в стороне. Переводит для помощников. Не смотрит в мою сторону.

Намеренно.

После ужина — выхожу на террасу.

Она уже там.

Курит.

Впервые вижу её с сигаретой.

— Не знал, что вы курите.

— Только когда нервничаю.

— Почему нервничаете?

Молчит. Затягивается. Выдыхает дым в ночной Шанхай.

— Вы улетаете завтра.

— Да.

— И мы больше не увидимся.

Не вопрос. Констатация.

— Возможно.

Она поворачивается. Смотрит. Глаза без очков — другие. Больше. Глубже. Уязвимее.

— В Китае есть выражение. "Юаньфэнь". Судьба, которая сводит людей. Иногда — на всю жизнь. Иногда — на одну неделю.

— И что было у нас?

— Неделя.

Тушит сигарету.

Подходит ближе.

Целует.

Коротко. Мягко. Губы прохладные от ночного воздуха.

Отстраняется.

— Прощайте, господин Джапаридзе. Было интересно.

Уходит.

Не оглядывается.

Как Мэгги Чун в финале "Любовного настроения".

Когда всё сказано — и ничего не сказано.

Когда всё возможно — и ничего не случилось.

Когда история закончилась — так и не начавшись.

Самолёт.

Шанхай исчезает в облаках.

Думаю о ней.

О Мотоко Кусанаги, которая спрашивала — где машина, где человек.

О Фэй Валентайн, у которой стёрто прошлое.

О Чжан Цзыи, которая сражалась мечом и побеждала без меча.

О всех женщинах, реальных и выдуманных, которые научили меня главному.

Что самое эротичное — не тело.

Не кожа.

Не стоны в темноте.

Самое эротичное — недосказанность.

То, чего не случилось.

То, что могло быть.

Поцелуй на прощание.

И дверь, которая закрылась навсегда.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

Звонок застаёт меня в Пулково.

Только приземлился из Шанхая, телефон ещё в авиарежиме, включаю — и сразу вибрация. Мать.

— Началось, — голос спокойный, но я слышу что-то под спокойствием.

— Когда?

— Час назад. Воды отошли. Едем в роддом. Марк за рулём.

— Какой роддом?

— Первый на Маяковского.

— Буду через три часа.

— Не гони. Третьи роды быстрее первых, но успеешь.

Третьи.

Я, Тако, теперь — она.

Вешает трубку.

Стою посреди зала прилёта. Люди обтекают меня как вода.

Моя мать рожает.

В сорок шесть лет.

От парня на год младше меня.

Мою сестру.

Сапсан до Москвы — три часа сорок минут.