Книга Четыре дороги домой, страница 97 – Лебрута алей Ла

Он смотрит. Долго. Глаза взрослые. Слишком взрослые для восьми лет.

— А ты любишь нас?

— Больше жизни.

— А ты уйдёшь опять?

— Никогда.

— Обещаешь?

— Обещаю. На своей жизни.

Он обнимает меня. Крепко. Долго. Шепчет:

— Тогда мне всё равно, что говорят другие. Ты — мой папа. Настоящий.

Плачу. В его волосы. Тихо. Чтобы не услышал. Но он чувствует. Гладит по спине:

— Не плачь, пап. Всё хорошо.

Этери стоит в дверях. Вытирает слёзы. Подходит. Обнимает нас обоих.

Мы стоим втроём. Посреди комнаты. Держимся. Как будто держимся за жизнь.

Декабрь.

Новый год. Третий вместе.

Готовим всей семьёй. Сын помогает — режет овощи, раскатывает тесто для хинкали, пробует всё, что может.

— Пап, а можно я буду поваром? Как ты?

— Можно. Если захочешь.

— Хочу. Буду кормить людей. Делать их счастливыми. Как ты.

— Ты уже делаешь меня счастливым. Просто тем, что ты есть.

Полночь. Куранты. Обнимаемся. Желаем.

Сын:

— Я хочу, чтобы мы всегда были вместе! Всегда-всегда!

Этери:

— Я хочу, чтобы мы были здоровы. И счастливы.

Я:

— Я хочу прожить каждый день так, чтобы не жалеть. Ни одного дня.

Смотрим на фейерверки из окна. Тбилиси сияет.

Этери шепчет:

— Знаешь, я думала... три года назад... когда ты появился на пороге... я думала, это сон. Что проснусь, а тебя нет. Но ты здесь. Каждый день. Каждую ночь. Рядом. Это самое большое счастье в моей жизни.

— И в моей.

— Ты не жалеешь? Ни разу? О том, что оставил?

— Ни секунды. Я жалею только об одном — что не сделал это раньше. Что потратил двадцать лет на ложь. Когда мог потратить их на правду. На вас.

— Но ты здесь теперь. Это главное.

— Здесь. И никуда не уйду.

Январь четвёртого года.

Утро. Обычное. Просыпаюсь. Этери рядом. Сын ещё спит. Встаю тихо. Иду на кухню.

Завариваю кофе. Смотрю в окно. Тбилиси просыпается. Город шумит негромко — машины, голоса, колокола.

На холодильнике — рисунок сына. «Моя семья». Три года висит. Цвета выцвели. Бумага пожелтела. Но висит.

Я стою. Смотрю. Думаю:

Двадцать лет я искал себя. В четырёх жизнях. В четырёх домах. В четырёх ролях.

Не нашёл.

Нашёл, когда перестал искать. Когда остановился. Выбрал одно. Остался.

Теперь я знаю, кто я.

Не ресторатор. Не бизнесмен. Не Карху.

Я — отец. Муж. Человек, который нашёл дом.

И это — достаточно.

Этого — хватает.

Впервые в жизни — хватает.

Сын выходит на кухню. Растрёпанный. Сонный:

— Доброе утро, пап.

— Доброе утро, сынок.

— Ты чего стоишь?

— Думаю.

— О чём?

— О том, как мне повезло. Что ты у меня есть. И мама. И этот дом. И эта жизнь.

Он подходит. Обнимает:

— Мне тоже повезло. Что ты вернулся.

— Я не вернулся. Я пришёл домой. Это разное.

— Не понял.

— Поймёшь. Когда вырастешь.

Этери выходит. Видит нас. Улыбается:

— Мои мальчики.

Мы завтракаем. Втроём. За столом. Не спеша. Разговариваем. Смеёмся.

Это простое счастье. Обычное. Негромкое.

Но настоящее.

И это — всё, что нужно.

За окном восходит солнце.

Новый день начинается.

Я — дома.

Навсегда.

Ну что, дорогие читатели, дочитали до конца? Поздравляю! Вы молодцы. Я за вами следил. Да-да, видел, как вы плакали на моменте с сыном в аэропорту. Не стыдно. Я тоже плакал. Правда, медведи этого не признают. У нас репутация. Суровые северные хищники, всё такое.

Меня зовут... хм, вообще-то никак. Я просто Медведь. С большой буквы. Бурый. Триста килограмм чистой психологической мудрости, покрытой мехом.