Книга Запертый сад, страница 132 – Сара Харди

— Это не было убийством.

— Да подите вы к черту, Айвенс. Не пытайтесь представить все в благопристойном свете. Речь шла максимум о полутора минутах. А скорее не больше минуты. И в этом была вся разница. Если бы они появились всего на считаные секунды раньше. На считаные секунды!

Французский гнев, находившийся под спудом несколько лет, вырвался наружу. Немцы попытались окопаться, но численное преимущество было не на их стороне, бронетранспортеры в этой местности никакого преимущества не давали; подобрав раненых, эсэсовцы спешно ретировались. А он мог только в ужасе смотреть на все, что произошло. Он был в ужасе, что жив. В ужасе от того, что сделал.

— Все, за что я сражался, – это была Аньес. А вместо этого я сыграл в Бога. Отнял жизнь, которую не имел права отнимать. Или нет? Вот ведь в чем дело. Я больше не знаю, что хорошо, что плохо, не могу принимать на себя ответственность ни за какие решения. Да, на войне мне хотелось за все отвечать, вы правы. Но сейчас – нет; и больше никогда не захочется. Все остальные убийства я, пожалуй, могу оправдать. Но не это. Так что, преподобный, избавьте меня от проповеди о всепрощении. Я совершил непоправимое. Ко мне подошел Бенуа, один из наших лучших бойцов; он не сразу увидел Аньес. Его распирало от гордости – славно вмазали эсэсовцам, кто-то из их дозорных меня углядел, понял, что я в опасности, поэтому они собрали людей со всей возможной поспешностью. Он все говорил, что я не должен был попасться в лапы les Boches, что без меня им пришлось бы хреново, и слава богу, что я продержался до их появления. А потом он увидел ее. Страшно взвыл. Она же только ребенок, эти немецкие суки за все ответят. Тут пришел еще один товарищ, и он стал ему говорить – орать, – как их повесит, выколет им глаза, отрежет яйца. Мне бы тут вмешаться, сказать правду. Что у нее в черепе не немецкая пуля, а британская, моя. Но тут появился ее отец, я глядел на него и думал только о том, что надо было закрыть ей лицо – рубашку свою снять, что ли, – потому что… ну… в голове у нее пуля, моя пуля. В хижину набивалось больше и больше людей, и все кричали, как разорвут на части всех фашистов. А ее отец почти не издавал звуков – только страшно всхлипывал, качая ее на руках, как только что делал я, только теперь ее голова… Черт. Леклерк, командир отряда Сопротивления, слегка приглушил своих людей – они кричали, что надо сделать с ублюдками, убившими девочку; ее отец повернулся ко мне и сказал: merci, merci, Capitaine. Он благодарил меня – ее палача – за то, что я был с ней рядом и пытался спасти. «Страдала ли она? Прошу вас, скажите, что не страдала». Я все еще не произнес ни слова. Даже в этот момент я еще мог признаться, что это сделал я, чтобы защитить ее, что собирался тут же покончить с собой. Но я только сказал: «Нет, не страдала, и вообще она вела себя невероятно храбро». А он сказал, что она меня обожала. Любила наши уроки английского, занималась дома, чтобы произвести на меня впечатление. Что же со мной не так? Нет, не отвечайте, ваше преподобие. Я и сам прекрасно знаю. У меня было полно времени, чтобы об этом подумать. И тогда, и потом. Я видел, как отец держит в руках труп своей дочери, и побоялся сказать правду. Оказался не только трусом, но и лицемером. Наверное, я хотел выглядеть героем. Великий и бесстрашный Capitaine Lièvre, чья храбрость подвигла бойцов Сопротивления на их самый славный бой. Они справились с эсэсовцами. Им было чем гордиться. И это, конечно, была моя заслуга. А теперь они хотят еще и чествовать меня за это. Боже праведный!