Книга Ты опоздал, любимый, страница 68 – Юлий Люцифер

Мужчина, которого я, кажется, уже начала терять не из-за чужой подлости.

А из-за собственной правды.

Я набрала его номер раньше, чем успела передумать.

Он ответил после второго гудка.

— Привет, — сказал спокойно.

И вот от этой спокойной интонации меня накрыло еще сильнее. Не потому, что она была холодной. Наоборот. Она была слишком собранной для человека, у которого под ногами, возможно, уже трещит будущее.

— Привет, — ответила я.

— Ты дома?

— Да.

Пауза.

— Хочешь, я приеду? — спросил он.

Без упрека. Без «наконец-то ты вспомнила». Без тяжести в голосе.

И, может быть, именно поэтому я закрыла глаза и честно сказала:

— Да. Надо поговорить.

— Буду через сорок минут.

Он не спросил, о чем. Не потребовал объяснений по телефону. Просто сказал, что приедет.

Я положила трубку и села обратно.

Руки дрожали.

Не от страха перед Кириллом как человеком.

От страха перед тем, какой женщиной я сейчас окажусь рядом с ним.

Потому что одно дело — говорить правду себе.

Совсем другое — произнести ее тому, кто был с тобой добр.

Он приехал без десяти девять.

Как всегда, аккуратный, собранный, в темном пальто, с чуть влажными от вечернего воздуха волосами. В руках — ничего. Ни цветов, ни еды, ни подарков. И эта пустота в руках вдруг показалась мне признаком такого уважения, что стало совсем тяжело.

Он пришел не спасать вечер.

Не чинить картинку.

Он пришел на разговор.

Я впустила его, закрыла дверь и впервые за долгое время не знала, куда девать глаза в собственной квартире.

— Чай? — спросила я автоматически.

Кирилл посмотрел очень внимательно.

— Если тебе так легче начать — да.

Господи.

Я чуть не рассмеялась от горечи. Даже сейчас он думал не о себе.

На кухне было слишком светло, слишком чисто, слишком обыденно для такого разговора. Я поставила чайник, достала чашки, и все эти маленькие движения казались почти абсурдными. Как будто жизнь решила: даже когда все рушится, ложки все равно лежат в том же ящике.

Кирилл сел за стол и не снимал часов. Я знала этот его жест: когда он не раздевается до конца, не раскладывает телефон, не устраивается — значит, внутренне не остается. Значит, пришел в точку, из которой может встать в любую секунду.

Это было справедливо.

Я села напротив.

Чайник еще не закипел.

Тишина уже была.

— Лера, — сказал он первым. — Я не хочу вытаскивать из тебя слова щипцами. Поэтому спрошу один раз. Ты меня позвала, потому что решила все честно сказать? Или потому что чувствуешь вину и хочешь сделать это как можно приличнее?

Я подняла глаза.

Точный вопрос.

Очень точный.

И почему-то именно в нем я впервые увидела Кирилла не как безопасного мужчину, а как человека с позвоночником.

— Второе тоже, — сказала честно. — Но в первую очередь — первое.

Он кивнул.

— Хорошо.

Чайник щелкнул, выключаясь. Я разлила воду по чашкам, и только когда поставила одну перед ним, заметила, что пальцы дрожат.

Кирилл увидел тоже.

Но ничего не сказал.

— Я долго думала, с чего начать, — произнесла я. — И поняла, что если начну с деталей, это будет не честность, а трусость. Поэтому лучше сразу с главного.

Он смотрел прямо.

Спокойно.

Без мягкости уже. Но и без жестокости.

Просто готовый услышать.

— Я не могу идти с тобой дальше так, как будто между нами все по-прежнему, — сказала я.

Ни один мускул не дрогнул у него на лице.