Книга Ты опоздал, любимый, страница 61 – Юлий Люцифер

А я к этому не готова.

Потому что если прежняя любовь была катастрофой, то новую хочется не впустить, а сначала обложить матрасами, правилами, дистанцией, железобетонной логикой. Хочется потрогать ее палочкой и убедиться, что она не взорвется.

Я села на кровати, потерла лицо ладонями и тихо выругалась.

Голова работала слишком быстро.

Тебе с ним было хорошо.

Да.

Ты хотела этого поцелуя.

Да.

Тебе не было страшно.

Да.

И именно поэтому ты сейчас хочешь отступить на шаг.

Тоже да.

Потому что прошлое научило меня простой вещи: когда становится по-настоящему хорошо, скоро будет больно. Не обязательно сразу. Но обязательно будет. И чем спокойнее счастье, тем подозрительнее оно кажется человеку, выросшему в эмоциональной турбулентности.

Я встала, надела футболку и вышла на кухню.

Артём уже не спал.

Он стоял у окна с кружкой кофе, в мятой футболке, босиком, с тем слегка сонным выражением лица, которое почему-то делало его не моложе, а ближе. Он обернулся на звук моих шагов и не улыбнулся сразу. Сначала просто внимательно посмотрел.

Господи, какой же он наблюдательный.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе.

— Кофе?

— Да.

Он налил мне кружку, поставил передо мной, а сам сел напротив.

И не задал ни одного вопроса.

Ни про вчера. Ни про поцелуй. Ни про то, жалею ли я, что это случилось.

И, конечно, именно из-за этого мне стало совсем не по себе.

— Ты специально? — спросила я, обхватывая кружку ладонями.

— Что именно?

— Ведешь себя так, будто ничего не произошло.

Он чуть склонил голову набок.

— А ты хочешь, чтобы я вел себя так, будто произошло все?

Я молчала.

Потому что не знала.

Он вздохнул мягко, почти неслышно.

— Лера, я не делаю вид, что ничего не было. Просто не собираюсь ставить тебя в утро после честности и сразу требовать определиться, кем мы стали за одну ночь.

Я опустила глаза.

Вот. Именно это и было невыносимо. Его умение не торопить смысл.

— Мне страшно, — сказала я наконец.

Он не удивился.

— Я знаю.

— Нет, не в общем. Не от матери, не от Данила, не от прошлого. От тебя.

На этот раз он замолчал на секунду дольше.

— Почему?

Я нервно усмехнулась.

— Потому что с тобой все не так, как я привыкла. Потому что мне рядом с тобой не больно. Потому что я хочу тебя — и не чувствую, что меня сейчас разнесет на части. Потому что после поцелуя я не сижу и не анализирую, не проиграла ли я что-то в этой сцене. И это… — я запнулась, — это для меня новая территория.

Он смотрел очень спокойно.

И именно это спокойствие позволило мне договорить до конца.

— Я не хочу тебя любить, — призналась я почти шепотом. — Но еще хуже — не любить.

Тишина между нами стала плотной, теплой, опасной.

Я не собиралась говорить это вслух. Совсем. Эта фраза жила где-то внутри, в том месте, где человек еще не признался себе полностью, но уже не может врать.

Артём очень медленно поставил чашку на стол.

— Это, наверное, самое честное, что можно сказать в такой точке, — произнес он.

Я подняла глаза.

— И тебя это не пугает?

— Пугает.

— Но?

— Но я предпочитаю испуг перед настоящим — комфорту рядом с ложью.

Я закрыла глаза на секунду.

И опять это его умение попадать в самые уязвимые места без нажима.

— Я боюсь, что просто иду туда, где стало тепло, — сказала я. — После всего этого. После матери, после Данила, после той встречи, после разговора. И что ты просто оказался рядом в момент, когда я наконец выползла из старой боли.