Книга Тамбовский волк, страница 89 – Виктория Рогозина

Но Артём всё ещё смотрел на неё. И в этот миг она отогнала все сомнения. Потому что сердце хотело верить.

Регина чувствовала, как в груди распускается что-то оглушительно яркое и ликующее. Слова Артёма эхом отдавались в ушах — «особенная», «невероятная», «единственная». Она хотела схватить этот момент и никогда не отпускать. Хотела запомнить каждый изгиб его улыбки, каждый оттенок голоса, как он смотрел на неё. Мир казался раскрашенным акварелью — мягким, светлым, обнадёживающим.

Но Артём вдруг рассмеялся.

Не искренне — нет. Этот смех был сухим, звенящим, хрустящим, как шаг по тонкому льду. Он смотрел на неё с каким-то ленивым любопытством, словно наблюдал за её реакцией не из сочувствия, а из интереса. Как смотрят на муху, запутавшуюся в паутине.

— Неужели ты правда думала, что я скажу это всерьёз? — Он качнул головой, насмешливо прищурившись. — Какая же ты наивная, Регина.

И всё рухнуло.

Цветной, яркий, надутый надеждой мир вокруг неё треснул с глухим внутренним грохотом. Как мыльный пузырь, лопнувший на солнце. Как витраж, разбитый в церкви. Всё — в одно мгновение. Её лицо застыло, словно маска. Грудь сжалась так сильно, что стало трудно дышать. Она не знала, может ли человек умереть от слов, но теперь поняла — да, может. Если слова как нож. Если они безжалостны, как этот смех.

Артём шагнул в сторону, скинул с себя невидимый груз и добавил, почти весело:

— Мне вообще другой типаж нравится. Ты… слишком грузная. Не в моём вкусе. Прости уж.

На его лице была всё та же улыбка — почти беззаботная. Как будто он не замечал, как убивает.

Улыбка исчезла с губ Регины. Глаза её стекленели. Всё, что раньше было внутри — свет, мечты, музыка надежды — исчезло. Осталась пустота. Звенящая, глухая пустота, в которой слышно было только, как скрипит об асфальт её шаг.

Она не сказала ни слова. Просто развернулась медленно, механически, будто марионетка, у которой кто-то перерезал все нити. Пошла прочь. Мимо лавочек, мимо качающихся веток, мимо пары студентов, смеющихся над чем-то своим.

И не знала, куда деться. Куда спрятать эту боль, такую необъятную, сырую, жгучую. Она чувствовала, как дрожат руки. Как проваливается под ногами земля. Как глаза наполняются предательскими слезами, и уже не удержать, не спрятать. Её не предали — её растоптали. И она шла, пока не закончился парк. Пока её отражение в витрине не напомнило: ты ещё здесь, и ты не должна упасть. Не здесь.

Но сердце — оно уже лежало где-то там, у его ног. Расколотое на мелкие осколки.

Полина с трудом открыла глаза. Мир вокруг плыл, расплываясь в тусклом ореоле света от настольной лампы. В горле стоял сухой, рвущий кашель, словно кто-то провёл наждачной бумагой по слизистой, оставляя болезненные борозды. Она закашлялась, прикрывая рот рукой, и слабо села на кровати, чувствуя, как тело не слушается, а голова отзывается тупой, пульсирующей болью.

Большая, тёплая ладонь коснулась её лба — на секунду задержалась, будто проверяя жар, и скользнула ниже, поправляя шарф, сбившийся в сторону. Движение было нежным, бережным, как прикосновение к фарфору. Полина подняла затуманенный взгляд и увидела Макара. Он сидел на корточках у самой кровати, его лицо было сосредоточенным, внимательным. Он не выглядел встревоженным, но в его глазах читалась настойчивая забота.