Книга Тамбовский волк, страница 102 – Виктория Рогозина

— И что? — голос её был низким, сиплым от болезни и холода, но в нём прозвучала невесомая насмешка. — Заставишь меня? Как в кино? Насильно мил не будешь, Артём.

Это было сказано почти шепотом, а усмешка подожгла что-то в парне. Но каждое слово отдалось во лбу Артёма гулким ударом. Его лицо исказилось, что-то щёлкнуло внутри, как лопнувшая струна.

— Тебе придётся пересмотреть своё отношение ко мне! — выплюнул он. Его губы побелели от ярости. — Ты ещё поймёшь, кто тебе нужен!

Он резко толкнул её — не сильно, но неожиданно, с той самой злостью, которую давно носил под кожей. Может, и не хотел причинить ей вред. Может, просто хотел сбить маску с её лица. Хотел эмоции. Хотел боли.

Но почва под ногами Полины была мокрой, скользкой от опавших листьев, а её ноги, и без того ватные от температуры, подкосились. Она пошатнулась, сделала шаг назад… ещё один — и больше земли под ногами не было.

Мир зашумел. Пронзительно и резко, будто в голове взорвалась тишина. Озеро встретило её ледяной хваткой. Полина упала в воду, будто в бездну — со всплеском, с коротким вскриком, который никто не услышал. Ледяные объятия сомкнулись моментально, пронзая тело до костей.

Артём уже уходил. Не оглядываясь. Не видя, не слыша. А Полина тонула в ноябрьской воде.

Череп с Региной шли не спеша, словно никуда не спешили и наконец могли позволить себе просто прогуляться — без споров, без напряжения, без масок. Над головой тускло поблескивали огоньки редких уличных фонарей, небо нависло хмурой крышкой, будто замерло в ожидании. Влажная прохлада витала в воздухе, но ей не удавалось пробраться между ними — между ними было тихое, спокойное тепло.

После вчерашнего вечера, после долгих разговоров, после той прогулки под дождём, что началась с тревоги, а закончилась каким-то странным облегчением, в их отношениях появилась мягкость. Простая, обыденная, почти домашняя. Регина сама не ожидала, с какой лёгкостью перестала думать о своей «любви всей жизни». Даже вспоминать Артёма стало лень, как о пережитом глупом сне.

— Ты знаешь, — сказала она, чуть улыбаясь, когда они свернули к парку, — я ведь реально думала, что схожу с ума от любви. А ты… ты как-то всё расставил по местам. Будто вынул из меня это… липкое, глупое, беспомощное. Спасибо, — она посмотрела на Черепа искоса, не с флиртом, но с признательностью.

— Я просто говорил, — отозвался он, пожал плечами. — Иногда нужно, чтобы кто-то просто спокойно говорил, пока ты сам себя не услышишь.

Они шли по парковой аллее, шурша листвой, когда внезапно из другой стороны скамей загремел быстрый шаг. Артём. Он прошёл мимо, почти бегом, с поникшими плечами, как будто сам себя не видел. Лицо его было перекошено — не злобой, а каким-то внутренним срывом.

— Вот те раз… — протянула Регина с иронией, провожая его взглядом. — Опять, что ли, Полина его послала? Или это просто такая осенняя модная меланхолия у манипуляторов?

— Полина сейчас дома, — сказал Череп, нахмурившись. — Или… должна быть.

— Ну да. Лежит себе, пьёт чай с малиной и жаропонижающее, смотрит «Гордость и предубеждение»… — начала было Регина, но не договорила.

Парк вдруг разорвал нечеловеческий крик — хриплый, сырой, полный ужаса и боли. Крик, от которого мороз мгновенно пробежал по спине. И этот крик разом стёр лёгкость с их лиц.