Книга Наши запреты, страница 111 – Лина Мур

И вдруг Доминик начинает говорить. Просто говорить тихим и спокойным голосом, словно исповедуется. Мы стоим под душем, он продолжает обнимать меня, положив голову на мою макушку, а я слушаю. Он рассказывает мне о Мигеле, который оказывается Михаилом Фроловым и племянником его лучшего друга Грега. Того самого Грега, который и втянул его в преступный мир. Доминик не хотел быть хуже и поэтому пытался переплюнуть Грега. И я чувствую боль, отчаяние и сожаление в его голосе, пока он рассказывает, как верил Грегу и любил его. Грег был ему братом, его семьёй. И Грег его предал. Он подставил его, пытался убить, травил, специально трахал его жену и не скрывал этого. Он даже трахал его любовницу. Грег пытался забрать у него всё из-за зависти. Я знаю. Другого объяснения быть не может. Грег касался сына Доминика, трогал его. И именно он подсказал жене Доминика, как можно его уничтожить. Забрать сына, сделать из него шлюху, трахнуть его, причинить боль. Это так ужасно. Я сдерживаю рыдания, которые рвутся из меня. Я сдерживаю их, но слёзы сдержать не могу. Они катятся по моим щекам, смешиваясь с водой. Доминик продолжает говорить, и у меня болит даже мозг, когда он рассказывает историю своей дочери и Мигеля. Историю отношений Роко и Дрона. Рассказывает о появлении Иды и Энзо и о том, как он хотел быть нормальным отцом, подходящим отцом. О том, как он боится, что его больше не примут. И этот поток слов не прекращается. Он разрывает меня на части от боли за него. Доминик сломлен внутри. Он запер себя за холодными стенами, только бы не было больно. Только бы его больше никто не отверг, не предал, не подставил. Самые близкие люди сделали это с ним. Отец ненавидел Доминика, пытался убить. Он убил его мать, вынудив Доминика отомстить, и стать хуже его. Убивать, убивать и снова убивать. Доминик научился получать удовольствие от убийств и жестокости, принимать её, как своё имя. И это так страшно. Страшно, что никто не хочет понять Доминика. Он одинок. Он всегда был одинок и постоянно старался минимизировать боль своих детей. Но он делал только хуже. Доминик рассказывает о своей дочери и о том, как подставила её мать. То, как умерла его жена, и это просто… нет слов. Кажется, что моё сердце просто не может вытерпеть всё это. Мне так больно за него. Больно, оттого что его бросили тоже одного. Бросили вариться в этом аду и сделали врагом, а он лишь защищает себя из последних сил. И я слышу в его голосе огромное желание любить своих детей, дать им всё, сделать их счастливыми, но пока между ними стены, огромные стены из страха снова всё испортить, опять ударить дочь, увидев в ней свою жену. Страх отдать сына в руки Дрона, ведь он может тоже причинить боль Роко. Такой страх и такая любовь своих детей убийственны. Любовь через боль, потому что другому Доминика не научили, не показали ему, ничего не рассказали.

Достаю из духовки новую партию капкейков и даю им остыть, когда Доминик, ещё сонный и с обёрнутым полотенцем вокруг бёдер оказывается позади меня.

— Надо же, ты ещё здесь, — усмехнувшись, он тянется пальцем к крему, и я бью его по руке.

— Даже не думай, — рявкаю я. — Нельзя трогать крем, ты его испортишь. На столе стоят готовые, их ешь, а эти не трогай. Это для Энзо с блёстками и ночным небом. И доброе утро.