Книга Запах маракуйи. Ты меня не найдешь, страница 82 – Татьяна Никольская

Я выжила. Я вырвалась. Я была на пороге новой, чистой жизни, выстроенной своими руками. Но он настиг меня здесь, в самом интимном, в самом моём. Его победа оказалась тотальной и биологической. Он оставил в моём теле часть себя. Заложил мину замедленного действия под все мои планы. Последнюю ловушку, из которой нет выхода. Внедрился. Отметил. Присвоил.

Ярость поднимается волной, горячей и слепой. Я чувствую, как кровь бьёт в висках, как сжимаются кулаки. Моё будущее, такое хрупкое, такое желанное, рассыпается в прах. Нет! Это моя жизнь. Только моя! Он не будет ей управлять. Ни через память, ни через это… вторжение.

Я вытираю лицо — оно мокрое от слюны и слёз, которых я не чувствовала, — резко встаю. Подхватываю тест, этот кусок пластика с его чёрным приговором, и швыряю в мусорное ведро. Звук удара о металл отдаётся во мне странным, пустым эхом.

— Ничего не будет, — говорю я вслух, голос хриплый, чуждый. — Ни его. Ни этого. Ничего.

Завтра. Завтра я всё решу. Разберусь с этим как с технической неполадкой. Одна процедура — и всё. Никаких следов. Никаких призраков. Только я. Моя карьера. Моя свобода, оплаченная такой кровью и болью. Я вычеркну это из биографии, как вычёркиваю его.

Я возвращаюсь в комнату, ложусь в кровать и натягиваю одеяло до подбородка. Тело кажется чужим, тяжеленным, уже изменившимся. Всё внутри кричит о предательстве. Мозг лихорадочно строит планы: клиника, отгул, восстановление. Нужно спать. Завтра я буду собой. Завтра я избавлюсь от последнего наваждения.

Но прежде чем сознание окончательно погрузится в защитную тьму, моя рука — будто против моей воли, будто у неё есть своя собственная нервная система и память — опускается на низ живота. Туда, где тихо и неумолимо началась другая, совершенно чужая жизнь.

И ярость, этот белый раскалённый шквал, вдруг на миг рассеивается. Под ней, на самом дне, обнажается что-то тихое, тёплое и пугающе простое. Мои пальцы распрямляются, ладонь ложится плашмя на плоский, ничего не говорящий живот. И в этой точке соприкосновения рождается не гнев. А что-то древнее, мощное и абсолютно безрассудное. Щемящее чувство… принадлежности. Не его. А моё. Только моё.

Это не ребёнок. Это ещё не ребёнок. Это всего лишь возможность. Клетка. Последствие. Но в темноте, под шёпот московской ночи за окном, моё израненное сердце делает первый, инстинктивный выбор. И шепчет то, чего разум принять не может:

«Моё».

Это одно слово, прорвавшееся сквозь все баррикады ярости и страха, звучит в тишине как обет. Как начало самой страшной и самой важной войны в моей жизни. Войны за тебя.

Пробка на Садовом кольце — явление метеорологическое. Она не рассасывается, она нависает чугунным небом, выдавливая из тебя всё — время, нервы, а сегодня, кажется, и душу. Я смотрю в окно «Мерседеса», и город за стеклом плывёт мимо кадр за кадром, как немое кино. Рекламные щиты, серые фасады, люди. Много людей. Все куда-то спешат, у всех своя битва.

У меня сегодня три встречи. Первая — с архитектором, который, кажется, не понимает разницы между бюджетным хостелом и люксовым бутик-отелем. Вторая — с потенциальным инвестором, пахнущим деньгами и недоверием. Третья — с юристом, который будет два часа объяснять мне, почему все мои гениальные идеи по оптимизации налогов незаконны. День как день. Битва как битва.