Книга Запах маракуйи. Ты меня не найдешь, страница 64 – Татьяна Никольская

— Мы улетаем завтра утром. В Анталью. Папа дал добро на пилотную фазу проекта. Это твоя заслуга.

— Это наша заслуга, — поправляю я.

— Наша, — улыбается она. — Мне нужно довести всё до ума. А тебе… — она смотрит на меня с лёгкой грустью, — тебе нужно закончить стажировку. Через неделю она официально завершается.

Слова висят в воздухе, отмечая конец отсчёта. Неделя. Всего неделя до того, как эта сюрреалистичная глава моей жизни закроется. До того, как я улечу в Москву, оставив позади жар турецкого солнца и карие глаза человека, который, как я теперь понимаю, боится жизни больше, чем я.

Я подхожу к окну. Ночной Босфор усыпан бриллиантами огней. Невероятный, величественный, чужой.

Стамбул даёт мне уроки. Урок власти — холодной и безличной. Урок истории — личной и болезненной. И главный урок: я могу выстоять. Даже здесь. Я нашла свою силу не в борьбе с ним, а в себе. В своём профессионализме, в своей воле.

Я отворачиваюсь от окна. Чемодан почти собран. Завтра — Анталья. Последние дни. Последние битвы. Последнее, что я должна сделать, — уехать. С гордо поднятой головой. Оставив ему его выбор, его крепость и его демонов.

Я готова вернуться, чтобы достойно закончить свою игру.

Самолет приземляется в Анталье, и я делаю первый вдох «своего» воздуха. Соленый, с примесью нагретой хвои и цитрусов. Он должен успокаивать. Он всегда успокаивал. Сегодня он кажется чужим. Как будто я впустил в своё убежище сквозняк из Стамбула, и теперь он гуляет по всем уголкам, не собираясь уходить.

Роскошь пентхауса, которая обычно означала покой и контроль, сейчас давит. Слишком тихо. Слишком идеально. Я срываю галстук, швыряю его на спинку кресла, но чувство стеснения в груди не проходит. Оно поселилось глубже.

В голове — кадры, навязчивые и чёткие, как проклятый слайд-шоу. Кабинет отца. Его спина у окна. Его слова: «Скала и ветер не могут быть вместе». Лицо Сельмы за ужином — прекрасная, безжизненная маска одобрения. И её лицо. Катино. В момент, когда она парировала удар отца о монетизации. Не страх, не заискивание. Азарт. Она смотрела на Кая Озкана не как подчинённая на хозяина. Как равный на равного. И он… чёрт возьми, он увидел это.

Отец увидел в ней силу. И это хуже, чем если бы он её презирал.

Я включаю компьютер, чтобы заглушить этот внутренний шум работой. Папка входящих забита. Москва, стандартные отчёты, запросы. И одно письмо с пометкой «Лично. От отца».

Холод пробегает по позвоночнику. Я открываю.

«Демир.

Отчёт по России принят к сведению. Решение по проекту Дениз положительное. Выделить запрошенный бюджет под её ответственность. Пилотный запуск через три месяца.

Отдельно о стажёрке Сокольской. Её презентация была конструктивной. Цифры обоснованы. В современных условиях такой взгляд представляет ценность. Рекомендую использовать её компетенции в рамках проекта Дениз до окончания стажировки. Прагматичный подход к талантам укрепляет бизнес.

Что касается вопроса, обсуждавшегося в Стамбуле. Семья Ялчин ждёт нашего ответа до конца месяца. Сельма производит благоприятное впечатление. Не затягивай с решением. Эмоции — ненадёжный советчик в делах семьи и наследства.

Кая».

Я перечитываю письмо дважды. Каждая фраза — мастерски отточенный клинок.

Он хвалит её. «Конструктивно». «Ценность». «Прагматичный подход». В устах отца это — высшая похвала. И тут же, в следующем абзаце, — ультиматум. Прямой и жёсткий. Он даёт мне легальное основание держать её рядом, использовать, и одновременно напоминает, где её настоящее, отведённое ей место — где-то на периферии, в качестве «компетенции». А в центре — должна быть Сельма. Скала. Наследство. Порядок.