Книга Запах маракуйи. Ты меня не найдешь, страница 148 – Татьяна Никольская

Мы остановились у её дома. Я вышел, чтобы открыть ей дверь, как делал всегда. Она вышла, поправила сумку на плече. И вдруг, прежде чем я успел отступить, она подняла на меня глаза.

В них не было страха. Не было анализа. Только решимость. Та самая, что когда-то заставляла её бросать мне вызов.

Она встала на цыпочки, одной рукой схватилась за отворот моего пальто для равновесия, подняла лицо. И поцеловала меня.

Её губы коснулись моих на долю секунды. Лёгкие, прохладные, почти робкие. Это был выбор. Чёткий, ясный, сознательный.

Потом она отстранилась, не глядя мне в глаза, быстро повернулась и почти побежала к подъезду.

Я остался стоять на тротуаре, прикасаясь пальцами к губам, где ещё жило эхо её прикосновения. В ушах гудело. Мир перевернулся от значения этого жеста.

Она перешла черту. Сама.

Катя

Поиск дома — это странная терапия. Ты разглядываешь чужие жизни, застывшие в планировках и отделке, и проецируешь на них свою. Нашу. Это уже не абстракция. Это — конкретика. Где будет стоять его кресло для чтения? Куда я поставлю свои книги. Где будет кроватка Дениса.

Мы спорим. Иногда спокойно, иногда с азартом. Он отстаивает камин для уюта, я — тёплый пол для детских ног. Мы учимся уступать. Он сдаётся по поводу гардеробной («Хорошо, твоя схема эффективнее»), я признаю, что его идея со встроенными шкафами в коридоре гениальна. Мы становимся партнёрами. Не только по родительству. По проекту.

И посреди этого прагматичного потока случаются моменты, которые выбивают землю из-под ног. Как тот дом под соснами. Когда я вошла туда, я не увидела стены. Я увидела тишину. Ту, в которой слышно не гул города, а крики детей во дворе и шум ручья. Я поднялась наверх, в эту пустую, солнечную комнату, и представила… нет, почувствовала. Пол, по которому бегают босиком. Стены, которые ждут наших фотографий.

А потом его объятие.

Оно пришло как продолжение мысли. Как будто он прочёл мою картину будущего и шагнул внутрь неё, став её частью. Его руки на мне были твёрдыми, живыми, неотъемлемыми. Его щека у моего виска, его голос, прошептавший «здесь» прямо в самое ухо, в самую душу — это было не предложение. Это было прозрение. Одновременно для нас обоих.

И я кивнула. Потому что спорить было невозможно. Это было правдой. Грубой, необустроенной, пугающей правдой, которая пахла старым деревом и надеждой.

Весь вечер я была в плену этого ощущения. Его руки на талии. Его дыхание в волосах. Его уверенность, которая стала и моей. В машине я молчала, потому что боялась, что если открою рот, то скажу что-то необратимое. Или расплачусь.

У подъезда, когда он открыл мне дверь, это случилось само. Не мысль, а импульс, сильнее страха, сильнее осторожности. Я увидела его лицо в свете фонаря — сосредоточенное, уставшее, прекрасное в своей новой, человеческой незащищённости. И я поняла: если не сейчас, то когда?

Я встала на цыпочки, потянулась и поцеловала его. Чтобы поставить точку в старом и открыть новое. Чтобы он знал. Чтобы я сама окончательно поняла.

Это длилось мгновение. Я почувствовала шершавость его кожи, тепло его губ, его полное, абсолютное оцепенение. Потом я отпрянула, не смея смотреть в глаза, и убежала.

Дома я прислонилась к стене, положив ладонь на бешено колотящееся сердце. Губы горели. Тело помнило каждую миллисекунду.