Книга Запах маракуйи. Ты меня не найдешь, страница 128 – Татьяна Никольская

Ярость поднимается по пищеводу, горьким, едким комом. Она не направлена на неё. Она — на самого себя. На того идиота, каким я был два года назад. На того монстра, каким я выглядел в её глазах. Ярость на то, что своими руками создал мир, в котором женщина, носящая моего ребёнка, сочла единственным спасением полное исчезновение. И ярость на эти два стертых из жизни года.

Я смотрю на неё. Она стоит, сжавшись, руки опущены вдоль тела, но пальцы сжаты в кулаки. Она не плачет. Она смотрит на меня с тем же выражением, что и тогда, в парке — с вызовом и смертельным страхом. Но сейчас за этим страхом видна страшная усталость. Усталость от этой войны, которую она вела одна.

Я открываю рот. Хочу сказать: «Как ты могла?» Но слова не выходят. Потому что я знаю, как. Потому что я дал ей все причины. Я сам научил её бояться. Я сам загнал её в угол, из которого был только один выход — бежать и замуровываться.

— Почему? — вырывается вместо этого. Вопрос не про факты. Про решение. Про ту самую грань, после которой она предпочла одиночество и страх любой возможности связаться со мной.

Она вздрагивает, будто я плюнул ей в лицо. Её губы белеют.

— Почему? — повторяет она, и в её голосе появляется лезвие. Тонкое, вибрирующее от сдерживаемых эмоций. — Ты серьёзно спрашиваешь? Вспомни, Дамир. Вспомни, с чего всё началось. Ты купил меня. Ты преследовал. Ты играл со мной в свои игры, где я была то трофеем, то развлечением. А потом… потом стало слишком сложно. Слишком больно. И когда я увидела эти две полоски, я поняла одно: я не отдам своего ребёнка в этот твой мир контроля, сделок и игр. Я не позволю ему стать разменной монетой в твоих битвах с отцом. Или… или в битве за меня.

Она говорит ровно, без истерики. Каждое слово — как удар молотком. Она права. На все сто. Я не могу ей ничего возразить. Я могу только стоять и принимать.

— Я бы… — начинаю я, но голос садится. Я кашляю, пытаясь вытолкнуть хоть что-то вменяемое. — Я бы не стал…

— Не стал бы что? — она перебивает, и в её глазах вспыхивает тот самый, знакомый огонь. Огонь неповиновения, который сводил меня с ума тогда и который сейчас вызывает… что? Уважение. Чёрт возьми, уважение. — Ты не знаешь, что стал бы делать. Ты тогда не был человеком, с которым можно договариваться о ребёнке. Ты был силой. Угрозой. И единственный способ защититься от силы — это убежать и спрятаться.

Тишина снова нависает между нами, но теперь она другая. Не шоковая, а тяжёлая, наполненная невысказанной болью с обеих сторон. Ветер стихает. Море по-прежнему шумит, но его гул отступает на второй план.

Я отвожу взгляд. Смотрю туда, куда ушла Дениз с… с ним. Я не могу назвать его по имени. Ещё не могу.

— Как… как его зовут? — спрашиваю я, и слышу, как голос стал тише, почти беззвучным.

Она не отвечает сразу. Я чувствую её взгляд на себе, изучающий, оценивающий.

— Денис, — наконец говорит она. Коротко. Чётко.

Денис. В честь Дениз. Не в честь меня. Конечно. Удар, но ожидаемый. Ещё одно подтверждение, как глубоко я был вычеркнут.

— Он… здоровый? — спрашиваю я следующее, что приходит в голову. Глупый, бытовой, жалкий вопрос. Но мне нужно за что-то ухватиться. За любую деталь.

— Совершенно, — её ответ сух. Потом, после паузы, добавляет: — Ходит с десяти месяцев. Говорит «мама», «дай» и «бах». Любит кидать на пол всё, что плохо лежит.