Книга Запах маракуйи. Ты меня не найдешь, страница 100 – Татьяна Никольская

Лиза, вернувшись вечером, находит меня спящей за клавиатурой. Она не будит. Накрывает пледом, забирает кружку, приносит из кухни тарелку с тёплой едой и ставит рядом. Её поддержка без слов, в действиях. Она стала моим тылом. Моим единственным связным с внешним миром.

Иногда, по выходным, мы выходим гулять в лесопарк за домом. Я закутана в огромный пуховик, скрывающий всё. Дышу морозным воздухом, смотрю на голые, строгие ветки деревьев, упирающиеся в низкое серое небо. И в этот момент, среди этой зимней стужи и безмолвия, я чувствую его шевеление — активное, настойчивое, полное жизни. Контраст поражает до слёз. Во мне, в этой заледеневшей, вымотанной женщине, бурлит новая, горячая, незнающая сомнений жизнь.

Я останавливаюсь, кладу руку на то место, откуда был толчок.

— Ты прав, — говорю я шёпотом, и пар вырывается белым облачком. — Зима — не навсегда. Снег когда-нибудь растает.

Одиночество вдвоём — это не просто быть одной с ребёнком внутри. Это состояние глубокого раскола. Я — это я, Екатерина, которая боится, устаёт, плачет по ночам. И я же — это неприступная крепость, мать, щит, источник жизни и решимости для того, кто ещё даже не родился.

Между этими двумя «я» нет моста. Есть только узкая, шаткая переправа из воли. Каждое утро я заставляю себя перейти по ней от слабости к силе. Каждую ночь я проваливаюсь обратно.

Но с каждым новым толчком, с каждым новым успешно сданным проектом, с каждым днём, который мы пережили здесь, в нашей тихой крепости у леса, — переправа становится чуть прочнее. А в груди, рядом со страхом, зреет маленькое, горячее зёрнышко гордости. Мы справляемся. Пока — справляемся.

Я возвращаюсь домой, к монитору, к тишине, к своей невидимой битве. Моя рука снова лежит на животе. Я больше не жду шевелений. Я знаю — они будут. Это наш диалог. Наша тайная перекличка в осаде. Это напоминание: я не одна. Даже в самой глубокой тишине.

Морозный февральский полдень. Машина Альберта — теперь не бронированный представительский лимузин, а чёрный, строгий внедорожник — ползёт по забитому центру. Мы едем на смотр. Старое здание фабрики-кухни 30-х годов, заброшенное лет двадцать. Моя идея — не строить стекляшку, а вдохнуть новую жизнь в исторические стены. Создать не отель, а «убежище с характером». Альберт ворчит, что проще и дешевле построить с нуля. Но я упрям. Мне нужно не просто здание. Мне нужно место с прошлым. Чтобы моё новое начало имело хоть какую-то почву, кроме моей собственной воли.

Я смотрю в окно, не видя ни прохожих, ни проезжающих машин. Внутри — привычный холод. Работа не греет. Она лишь заполняет время, как песок засыпает яму. Иногда кажется, что я и сам превращаюсь в такое вот заброшенное здание: крепкий каркас, но пустота внутри, сквозняки в разбитых окнах воспоминаний.

И вдруг — щёлк.

Мозг, отточенный на поиске одной-единственной цели, срабатывает раньше сознания. Прямо перед нами, у подъезда типовой городской поликлиники из жёлтого кирпича, стоит женщина. Она ловит такси. Спиной к нам стоит стройная, худая фигура в длинном тёмно-синем пальто. На голове — палантин, тёмный, но из-под него выбиваются, поблёскивая на тусклом зимнем солнце, непослушные светлые кудри. Точь-в-точь её кудри, когда они не убраны в строгий пучок, а живут своей собственной, дикой жизнью.