Книга Белоснежка для босса, страница 106 – Алёна Амурская

Я слушаю это, и у меня волосы шевелятся на затылке от сюрреализма происходящего.

Мне не по себе от того, как легко Герман жонглирует смыслами. Неизвестно, конечно, действительно ли он не выслеживал меня лично, но то, что он пользовался моментом, дергая за ниточки моей неуклюжести и эмпатии — это факт. Однако страха нет. Есть только гипнотическое восхищение тем, как Батянин спокойно держит его удар.

Он даже не меняет позы. На его лице лишь чуть резче обозначается шрам, когда он чуть склоняет голову набок.

— Придется тебе поискать себе других клоунов, Герман, — голос Батянина звучит еще тише, но в его тоне словно лязгает обнаженная сталь. — Лиза больше не участвует в твоем шапито. Твоя игра закончилась ровно в тот момент, когда она переступила порог моего дома.

— Твоего дома? — Герман цокает языком, и его тон становится холоднее, теряя игривость. — Как трогательно. Ты спрятал её за своими высокими заборами? Нанял армию охранников? Думаешь, это её убережет? Ты же знаешь меня, Андрей. Я люблю ломать чужие игрушки. Особенно те, которые ты так трепетно прячешь в сейф.

Это чистая провокация.

Прощупывание границ, шахматный ход, призванный вывести противника из равновесия и заставить его сорваться, проявляя слабость.

Невольно я вжимаюсь спиной в стул, ожидая, что Батянин сейчас взорвется. Любой мужик бы взорвался, услышав, как его женщину называют «игрушкой, которую сломают».

Но вместо этого этого в ответ на угрозу он усмехается с таким холодным мужественным достоинством, что у меня внизу живота всё сладко скручивается.

— Ты скучаешь не по ней, Герман, — говорит он будничным тоном. — Ты скучаешь по тому, что не смог у меня забрать. И уже не заберешь. Ты можешь ломать только то, до чего способен дотянуться. А здесь у тебя руки коротки. Сделаешь хоть один шаг в её сторону, и я перестану быть цивилизованным. Это не игрушка. Это шах и мат, брат.

Не дожидаясь ответа, Батянин спокойно нажимает кнопку отбоя.

Экран гаснет. Связь обрывается, отсекая ядовитый голос Германа и оставляя нас в звенящей тишине столовой.

Я сижу, приоткрыв губы, и чувствую, как по венам носится адреналин.

Это неправильно, аморально и дико, но... Боже мой, как же это было захватывающе! Я только что видела, как мужчина моей мечты без единого матерного слова, без крика и истерики, одним лишь интеллектом и несокрушимой уверенностью размазал по стенке опасного психопата.

Хотя где-то на самом краю сознания уже бьется ледяная, отрезвляющая мысль: такие, как Герман, подобного не прощают.

Этот короткий щелчок отбоя, оборвавший его на полуслове, это хлесткое, властное последнее слово, оставшееся за Батяниным, — чистой воды публичная пощечина. Минута абсолютного унижения, которая непременно нам аукнется, потому что уязвленный монстр с ущемленным эго обязательно вернется выбивать долги. Рассудок в панике кричит, что мы только что плеснули канистру бензина в костер его больной одержимости, и этот шаг сделает его еще опаснее, еще изощреннее...

Но парадокс в том, что прямо сейчас меня это совершенно не волнует.

Глядя на Батянина, я физически не могу заставить себя дрожать от страха перед грядущими последствиями. Рядом с ним я чувствую себя в безопасности, как за спиной у титана, которому по силам удержать любое рухнувшее небо.