Книга Бывшие. Я до сих пор люблю тебя, страница 79 – Даша Черничная

За грудиной горит, словно налили кислоты. Я никогда не делился с Тамилой своей болью, мне казалось, будет не по-мужски выливать на нее это все.

Когда я заканчиваю свой монолог и резко оборачиваюсь к Тамиле, та роняет тихие слезы, которые скатываются по бледным щекам и капают на джинсы.

— Ты никогда не говорил… — шепчет с дрожью в голосе.

— Зачем? Чтобы причинить тебе еще более сильную боль?

— Я бы хотела…

— Ты выставила меня из нашей семьи. Приняла это решение единолично, не советуясь со мной. На мои попытки исправить что-то и вернуться в семью ты реагировала бурно — истерикой и слезами, — протягиваю руку и грубо стираю с ее щек соленые капли. — И сейчас поступаешь так же.

Припечатываю ее словами.

Пусть. Мне тоже больно от того, что она пытается сделать.

— Я не знаю, как правильно, Герман, — ее голос по-прежнему неровный, еще и приглушенный от слез. — Но возможно, ради ребенка стоит попробовать.

Последняя ее фраза звучит до нелепого неуверенно, совершенно противоположно ее словам о том, что она знает точно.

— А у меня спросить ты не хочешь? — вздыхаю разочарованно. — Чего я хочу? С кем быть? Кого любить?

— Герман…

У нее закончились аргументы, а у меня слова и желание, чтобы доказать ей, что ничего непоправимого нет и что самое главное — это любовь. И если она есть, то все возможно, все в наших руках.

— Тебе, как и в первый раз, проще спрятать голову в песок, чем попытаться что-то сделать.

— Ты не понимаешь… — мямлит.

— Я все понял, Тамила. Тебе страшно, у тебя мало веры в меня, в нас. При первой же проблеме ты снова делаешь это — безжалостно рубишь то, что еще не успело вырасти. Вычеркиваешь меня из своей системы координат. — Завожу машину, сжимаю с силой руль. — Сообщи, когда мне можно будет начинать бороться за нас, потому что пока я не вижу с твоей стороны желания сохранить нашу семью.

Тамила

— Мама, а почему папа больше не остается у нас ночевать?

Почему?

Потому что я выгнала его. Снова. Потому что его предыдущая женщина, возможно, ждет от него ребенка. А еще потому что запуталась не только я, но и мои тараканы.

Я люблю Германа, и сама мысль о том, что он останется с Инессой, болезненна. Картинки их «счастливой» семьи убивают.

Когда Герман высадил меня возле дома после того сложного разговора, мне хотелось исчезнуть.

Он зол на меня по понятным причинам, а я… я только тогда впервые задумалась о том, что чувствовала та, вторая сторона. Ведь мне всегда казалось, что существует только моя правда и моя боль, а у Германа и без нас все хорошо.

Титов прав: в моей эгоистичной реальности даже мыслей не было о другом человеке.

А он там жил, страдал, думал о нас, о том, как ему не хватает дочери.

— Герман… — позвала я его, трусливо смотря на ручку двери и даже для самой себя попросив: — Дождись меня.

Поднимаю лицо и смотрю в непроницаемое лицо Германа.

— Помнишь, ты говорил, что будешь ждать? — спрашиваю его, и он кивает. — Дождись. Пожалуйста.

Мне нужно совсем немного времени. День, два, может, чуть больше. Просто нужно, пожалуйста.

Вместо ответа Герман притягивает к себе за плечи. Стягивает волосы на затылке, опускает губы, целует. Я отвечаю.

Поцелуй странный. Какой-то болезненный, будто последний в жизни. Сердце выскакивает из груди, пальцы на руках подрагивают. Он еще не уехал, а мне уже не хватает его.