Книга Измена. Выбор предателя, страница 20 – Даша Черничная

Медленно поднимаю взгляд и смотрю в лицо мужа.

Исмаилов тяжело дышит. Смотрит так, что я подтягиваю под себя ноги и пытаюсь вжаться в спинку дивана. Дьявол.

Я же старалась говорить спокойно, без претензий. Просто чтобы он понял, что я устала от этого противостояния.

Шумно сглатываю и желаю слиться с диваном.

Карим дергается резко, хватает меня за затылок и тянет на себя. Упирается своим лбом в мой и произносит явно на пределе эмоций:

— Ты в могилу меня свести хочешь, да, Ася? — когда он говорит, то касается своими губами моих: — Запомни раз и навсегда, девочка: ты моя. Женщина, жена, мать будущих детей, хранительница очага. Других женщин у меня нет, я запрещаю тебе думать об этом. Я запрещаю тебе думать о разводе. Я запрещаю тебе думать о других мужиках. Ты никогда не получишь свободу от меня.

Каждое слово вонзается острием под кожу. Мне становится страшно от осознания того, что он прав: я его собственность. Мне не суждено получить свободу. Все, что у меня есть, — этот дом и объедки, которые кидает мне Карим. Мне не уйти от него: некуда, не к кому, не с чем.

Карим не живет по законам государства; у него иные законы, которые предписывают мне сидеть и не рыпаться.

В груди образовывается тяжелый, болезненный ком, из-за которого я не могу вдохнуть. Я закрываю глаза, и по щекам скатываются слезы. Тихие, незаметные.

Карим аккуратно стирает их, а после ведет губами там, где только что были его шершавые пальцы.

— Не плачь, Асенька, — его голос такой нежный, такой обманчиво-ласковый.

Я больше не верю в это тепло, даже в его крохи. Карим сумасшедший. Он ломает меня и мою волю. Безжалостно проходится грейдером по той любви, которую я пыталась вырастить на протяжение этих двух лет.

— Не плачь, девочка моя. Все образуется. Только позволь себе стать счастливой.

А стать счастливой для Карима означает то, что я должна закрыть глаза на его шлюх и сделать вид, что ослепла и оглохла.

Карим опускает губы на мою шею и ведет ими, легонько прикусывает кожу, ласкает языком.

— Хочешь, возьму отпуск и мы съездим отдохнуть на пару недель? Только ты и я…

… и Марианна, — хочу закончить я, но глотаю свою боль и обиду. Давлюсь ими, и они вырываются рыданиями наружу.

— Все будет хорошо. Я сделаю все сам, не переживай.

Он опрокидывает меня на спину.

Я открываю глаза и смотрю на Карима. На то, каким взглядом он окидывает мою грудь, живот, губы. На то, как тянет вниз мои лосины.

Я представляю, что я кукла. Красивая пухлощекая кукла с черными, как смоль, глазами и волосами. У нее нет души. Ей не больно, ее любовь не обливается кровью из открытой раны. Она не чувствует ничего. Ни боли ни радости. Она пустая внутри.

Лежу и смотрю в потолок.

Карим сбивчиво шепчет:

— Девочка моя… сладкая… что ж ты, сучка такая, дурманишь мне голову?! Пахнешь так, что мозг плывет.

Все это будто не мне. Будто не про меня.

Мне кажется, это тот самый момент, когда я умерла в первый раз.

Что-то во мне надорвалось без малейшей возможности на восстановление.

Карим, конечно же, этого не заметил.

Он раздевает меня догола, снимает рубашку, целует мои плечи, грудь, живот. Впивается пальцами в бедра, урчит, как голодный хищник.

Меня тошнит.

От этих ласк, от переизбытка эмоций. От этой гребаной жизни, которая просто уничтожает меня.