Книга Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки. Часть 2, страница 59 – Алексей Хренов

Лёха залез в кабину, моторы загудели, пропеллеры разогнали по воздуху мелкую пыль и рисовую шелуху. Проверив приборы, он выглянул в окно, поднял руку и махнул:

— Готовность!

Прогрев двигатели, Лёха плавно дал полный газ. Винты, раскручиваясь, подняли бешеный вихрь из пыли, комьев грязи и рисовой шелухи, канат натянулся. Воздух заволокло мутным туманом, будто самолёт взлетал не с поля, а из котла на пару. Самый отважный из китайцев — стоявший ближе всех к хвосту и держащий в руках здоровенное мачете — дождался, пока моторы завоют на полную, и с героическим замахом влепил по канату, удерживавшему самолёт.

СБ, как снаряд, рванул вперёд. Полоса под ним быстро кончалась, деревья стремительно приближались. Лёха потянул штурвал на себя, и машина, подорвавшись в последний миг, буквально перескочила верхушки, едва не задев их колесами. На мгновение показалось, что хвост зацепит ветки, но самолёт уже выравнивался, цепляясь за воздух, и плавно начал набирать высоту.

Внизу остались китайцы — мельтешащие точки, размахивающие руками и мачете, а в небе впереди начинался путь домой.

На месте вынужденной посадки остались штурманы, стрелок-радист, техники. Потом их подобрали и доставили в Ханькоу по реке — на крохотном катерочке.

Встречали их торжественно, с шутками и подколками — ведь в Китае редко доводилось видеть советских авиаторов, прибывающих по воде. С тех пор над ними подшучивали — «морская авиация особого назначения». Особенно доставалось добродушному Вяземскому, который с серьёзным видом рассказывал, как ему дали порулить катером.

Основной аэродром базирования — Ханькоу — представлял собой круг диаметром около километра, с бетонной полосой длиной в тысячу метров и шириной шестьдесят. Всё остальное было просто поле. В дождь оно превращалось в кашу — колёса утопали по самые ступицы.

Вечером того же дня, когда аэродром стих и китайцы разошлись по казармам, Лёха забрался в дальний угол ангара — туда, где гул моторов уже не докатывался и где пахло керосином, бумагой и пылью. Сев на ящик, он достал несколько листов бумаги, спёртой у американцев на аэродроме в Гуанджоу, линейку и карандаш.

Он перебирал в голове всё, что помнил про вертолёты: несущий винт, как компенсируется крутящий момент хвостовым и как устроен тот самый загадочный автомат перекоса. Тут Лёху заклинило. Он рисовал раз пять или даже больше. Потом пошел в мастерскую и нашел пару колец, палочек и долго изображал модель в натуральную величину.

— Ладно, советские технические гении поправят, если я чего накосячил со склероза, — решил наш герой.

Карандаш скрипел по бумаге. Лёха рисовал уверенно и с пониманием — кабину, ротор, вал, хвостовую балку. Пару раз задумывался и начинал добавлять подробности, пока на листке не проступил силуэт — странная, ещё не существующая машина.

— Нет пророка в своем отечестве! — Лёха писал короткими английскими фразами и рисовал стрелочки.

Когда он откинулся назад и посмотрел на набросок, в груди шевельнулось чувство, похожее на уверенность. Пусть криво, пусть на коленке, но это был вертолёт. Настоящий. Только пока ещё не из этого времени.

А потом он перехватил уезжающего в Союз Павла Рычагова.

— Захвати вот это, — попросил он, протягивая сложенные листочки. — Отдай в отдел винтокрылых машин, кто автожирами занимается. Лучше лично передай, не через НКВД.