Книга Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки. Часть 2, страница 54 – Алексей Хренов

— Мы все летим! — почти хором, с восторгом, согласились китайские лётчики.

В этих простых словах не было ни бравады, ни сомнения. Только уверенность и странное восточное спокойствие — будто для них атака на авианосец была делом таким же естественным, как утренняя гимнастика.

Самое трудное оказалось согласовать время. У многих китайских пилотов попросту не было часов.

Середина мая 1938 года. Аэродром Байюнь в пригороде Гуанчжоу. Южно-Китайское море недалеко от побережья Гонконга.

Ранним утром Лёха сидел в кабине своего СБ у полосы и наблюдал, как вся эта нестройная орда готовится к шабашу. Иначе происходящее язык не поворачивался назвать — шум, суматоха, рев моторов, взметённая пыль, крики механиков. Казалось, что сейчас всё закончится одной большой братской китайской могилой из обломков и искр.

Но нет — чудеса всё же случались. Лишь пара «Хоков», несильно, но въехавших друг в друга, остались дымиться у обочины с отчаянно размахивающими руками лётчики. Остальные, чудом избежав столкновений, один за другим поднялись в воздух.

Машин двадцать пять, наконец вырвались из хаоса. Поначалу они вились над аэродромом, как рой потревоженных шершней, но вскоре сумели выстроиться в подобие строя и, покачав крыльями, рванули на юг — к морю, туда, где за дымкой маячили проклятые враги.

Когда небо очистилось, Лёха запустил двигатели. СБ, натужно взревев моторами, побежал по полосе и тяжело оторвался, будто «Запорожец» наехавший на жевачку, — под фюзеляжем висели две неродные, китайские пятисотфунтовые бомбы, мадэ ин Ю-Эс-Эй, по двести двадцать семь килограммов каждая. Это были единственные крупные бомбы на авиабазе и их сумели подвесить на советских внешних держателях.

Китайские механики сработали быстро и сурово. Скобы, переходники, болты, штифты и проволочные страховки. Бомбы не вписывались в наш замок, и потому инженеры ухитрились сделать переходные петли, зафиксировать груз и подключить предохранительные чеки. Китайская поделка выглядела почти по-советски — грубо и надёжно.

Наш герой шёл низко, почти касаясь верхушек деревьев, туда, где в дымке маячили холмы Гонконга. Внизу мелькали поля и рисовые террасы, вдали синела полоска моря. Лёха, прижимаясь к земле, взглянул вперёд, на белёсую дымку у горизонта, и стиснув зубы, пробормотал с холодной решимостью:

— Ну держитесь, японские пида***сы.

Середина мая 1938 года, Южно-Китайское море между побережьем Гонконга и Макао.

Лёха оставил по правому борту горы и холмы Гонконга, зашёл на курс по очень широкой дуге с моря и мягко вывел самолёт в горизонт — не выше двадцати метров от поверхности.

Казалось, ещё чуть-чуть — и винты начнут взбивать море, превращая его в белую пену.

Он плавно сбросил скорость до трехсотпятидесяти километров в час, заходя со стороны моря на одиноко маячивший впереди силуэт авианосца, с которого периодически срывалась в небо очередная черная муха.

В небе же, между серыми линиями крейсеров на якорях и тёмной полосой берега, развернулся странный воздушный цирк.

Накрученные Лёхой, китайцы с бомбами, все в поте и с дрожащими руками, рванули в сторону стоящих на якорях пары японских транспортов. Сколько усилий стоило ему уговорить их не тратить бесполезно 25-килограммовые бомбы на броню тяжёлых кораблей — крейсерам разве что краску поцарапает. А без припасов с транспортов, эскадра долго не протянет, объяснял Лёха, и, к его радости, китайцы это поняли: цель была выбрана прагматично — снабжение, а не самоубийство.