Книга Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки. Часть 2, страница 3 – Алексей Хренов

И ей почти бережно подали паспорт.

Самый конец марта 1938 года. Отделение HSBC в центре Ханькоу .

Их буквально вынесло из консульства на тёплой волне почтительности. Маша, ещё не успев осознать, почему колени вдруг стали ватными, пошла за ним по набережной к серому зданию с табличкой Hongkong and Shanghai Banking Corporation.

В большом зале, за решётчатыми стойками, сидели кассиры в накрахмаленных манжетах. Их проводили мимо очереди, занесли фамилию в бланк, сверили паспорт, спросили образцы подписи. Маша послушно вывела две одинаковые, как близнецы, подписи, и каждая легла под мягкий удар штемпеля.

— Клиентка желает часть в фунтовых чеках и, надеюсь, часть наличными фунтами, мелкими, — улыбаясь, произнёс Лёха.

Кассир кивнул, протянул книжицу с обложкой цвета морской воды. — Распишитесь здесь. Ещё раз здесь. Прекрасно. — Он ушёл в глубину, где стояли железные шкафы, вернулся с плотным коричневым конвертом, замотанным шнуром с пломбой, и стопкой бланков.

На стойку легли дорожные чеки в фунтах с тиснёной рамкой и сухим блеском водяных знаков. Маша взяла один, почувствовала, как под пальцем шуршит аккуратная бумага, поставила подпись в правом углу и ещё раз — в контрольной графе.

— Это ваши фунтовые чеки. Постарайтесь не хранить всё в одном месте, — сказал он, сдвигая их к ней.

— А наличные фунты, — осторожно напомнил Лёха.

Кассир взглянул на старшего, тот слегка пожал плечами, и на стол выползла сотня фунтов мелкими, шуршащими купюрами. — Вам везёт, что сегодня в кассе есть.

— Деньги на мелкие расходы у вас будут или поменять часть на местные фаби? — вежливо спросил кассир. — В дороге все любят чаевые. Даже те, кто их категорически отвергает.

— Будут, — уверенно ответил за неё Лёха.

Самый конец марта 1938 года. Вокзал в центре Ханькоу .

Вокзал Ханькоу с утра гудел, как большой улей, перед самым медосбором. Маша стояла нервная и красивая, в чёрном пальто с платком на голове. Лёха пёр пару здоровенных чемоданов. Оказалось, уехать из Китая без посещения магазинов ну никак было невозможно.

— До Кантона — это который тут Гуанчжоу — у тебя прямая, — сказал он, проверяя время на вокзальных часах. — На пересадке найди поезд KCR до порта Коулуна. Это у Гонконга. А там уже спроси про пароход. Обещали, что ты чуть ли не с корабля на бал, то есть с поезда на пароход. Даже отель искать не придётся. Паспорт ближе к сердцу, деньги по труселям…

— Я постараюсь, — ответила она, кивая серьёзно. — Алёшенька, не волнуйся, я уже большая девочка, я справлюсь! И ты… ты береги себя…

И они сказали сотню бесполезных слов, которые говорят люди, расставаясь.

— Машка! Я знаю, ты спёрла фотографию, ту, где я с Кузьмичем у самолёта. — Маша сделала несчастные глаза, как у котёнка. — Я тебе её дарю. Вот ещё. — Он достал плоскую коробочку, завернутую в промокательную бумагу. Развязал шнурок, показал, что внутри. Небольшая серебряная пудреница.

Поезд вздохнул паром, как человек, которому пора сказать главное. Они постояли ещё полсекунды ближе, чем положено приличием, и он, ухватив её за попу так, что Маша взвизгнула, подсадил в вагон.

Самое начало апреля 1938 года. Борт французского лайнера Félix Roussel .

Палуба вибрировала от работы машин, ветер тянул за подол, сопки Гонконга медленно сползали в серую дымку. Французский лайнер Félix Roussel шёл на Марсель, впереди было три с половиной недели плавания.