Книга Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки. Часть 2, страница 10 – Алексей Хренов

— Хорошо! — произнес Жаворонков и улыбнулся.

— А ты меня, что ли, с первым апреля разыгрываешь? — вдруг прищурился Кузнецов, глядя на Жаворонкова поверх телеграммы.

— Честное слово, Николай Герасимович! — всполошился тот. — Ни капли! Вот, смотрите, из шифровалки только что принесли!

Кузнецов потер щеку, криво усмехнулся:

— Может, в Москве тоже шутники завелись? Первое апреля всё-таки… Вон, в «Крокодиле» напечатали про двухголового пролетария — может, теперь и в Москве двухголовое начальство появилось?

Жаворонков улыбнулся, но неуверенно:

— Если и появилось, то одна из голов явно в отпуске.

Кузнецов вздохнул, бросил телеграмму на стол и буркнул:

— Ладно. Проследи, что бы наши не приняли этот борт за летающего шпиона с двумя головами.

Первое апреля 1938 года. Небо над Японским морем.

— Застрял! Винни-Пух хренов! — прорычал Лёха. — Ни взад, ни вперёд! А всё потому, что кто-то слишком много ест, а у кого-то слишком узкие двери!

Караулов, пыхтя, застряв пополам в проёме, сипел:

— Сам ты… дверь… узкая!

— Держись! — командовал Лёха. — Сейчас родим тебя обратно в салон!

Инокентий, стиснув зубы, снова попытался пролезть. Казалось, что дело наконец сдвинулось — мех на поясе затрещал, плечи пошли вперёд, и вот уже вроде бы можно было протиснуться. Но судьба, как водится, ждала именно этого мгновения. Нога, запутавшаяся в ремнях и штанинах комбинезона, дернулась, стараясь подтолкнуть своего хозяина, вырвалась на свободу и с размаху лягнула штурвал!

Тот поддался, прошёл вперёд, преодолевая сопротивление вытянутых рук Кузьмича, и словно обрадовавшись неожиданной инициативе, самолёт покорно опустил нос. Воздух застонал в щелях, моторы взвыли, стрелки на приборах дрогнули — и ДБ-3 с радостной покорностью пошёл вниз, как собака, которой наконец позволили побегать без поводка.

— Бля***ть! — раздалось синхронным трио в шлемофонах, так стройно, будто они репетировали.

Самолёт скользнул вниз, а трое советских героев — один, застряв как Винни-Пух, второй лежа в узкой норе и пытаясь оттолкнуть штурвал, и третий в бомболюке — в этот миг достигли удивительной гармонии.

— Толстая прокладка между рулём и сиденьем! Колобок отожравшийся! — плевался сквозь зубы наш попаданец, изо всех сил таща неподъемную тушу на себя.

Караулов, дергаясь как уж на сковородке, в ответ задушевно сипел:

— Сам ты ходячая катастрофа! —пытаясь протиснуться.

Март 1938 года. Квартира профессора Преображенского на Остоженке.

Отца не было дома, и Надя, стоя в одних трусиках, рассматривала себя в зеркале. Хм…

— Вроде бы не растолстела, — решила она и она повернулась боком.

Потом спиной, вытянула руки вверх, будто собиралась поприветствовать саму себя. Ничего особенного. Небольшого роста, худенькая, с задорно торчащей вверх небольшой грудью и копной рыжих волос. Девушка как девушка. И всё-таки в отражении что-то изменилось — она будто повзрослела, хотя внутри по-прежнему сидел чертик в юбке, как называл её папа.

Она ещё немного повертелась, погладила животик, грудь, придирчиво осмотрела себя с разных сторон, и наконец фыркнула:

— В общем, да, полный хм…

Надя села на край кровати, подперла подбородок кулаком и грустно задумалась. На столе лежали черновики писем — аккуратные, ровным почерком, с обращением «Лёшенька» и всё тем же ожиданием, что хоть одно письмо получит ответ.