Книга Иероглиф судьбы или нежная попа Комсомолки. Часть 1, страница 9 – Алексей Хренов

Старинов изменился. Видимо, он не просто устал, а прямо как-то внутренне посерел, словно в нём кто-то выкрутил ручку яркости на минимум. И всё же, стоило ему поймать ошарашенный взгляд Лёхи, как он вдруг расплылся в улыбке, и в глазах мелькнуло что-то живое.

— Лёха! — сказал он с неподдельной теплотой и, по здешней московской традиции, полез целоваться.

Наш герой, внутренне давно окрестив этот обычай гомосятиной и имея богатый опыт уклонения от подобных форм проявления мужской дружбы, привычно отшагнул в сторону. Вместо этого он крепко ухватил Илью за руку и как следует потряс её, оглядев его с удовольствием.

— Ты как тут? — некоторое время они делились новостями в духе «а у нас, а у вас», пока Старинов хитро не заулыбался:

— Пошли со мной, с кем познакомлю!

Они углубились в ещё более узкие и, казалось, ещё более кривые коридоры Наркомата обороны. Старинов уверенно постучал в одну из дверей с табличкой, на которой выцветшими буквами значилось:

«4-й отдел Инженерного управления РККА».

Дождавшись глухого «Войдите», он затащил Лёху в небольшой кабинет и, чуть повернувшись боком, представил:

— Аркадий Фёдорович, разрешите представить вам моего друга по командировке — Алексей Максимович… — тут Старинов сделал театральную паузу — ХРЕНОВ! Уже капитан, как я посмотрю.

Потом, с особым смаком, повернулся к Лёхе и, хитро улыбаясь, произнёс:

— Алексей, это мой начальник, Аркадий Фёдорович… тоже ХРЕНОВ. Полковник.

В наступившей тишине два Хреновых — один в чёрной флотской шинели с пропеллером и якорем на петлицах, другой в аккуратном кителе с петлицами чёрного цвета и двумя скрещенными топорами — с лёгким охреневанием уставились друг на друга.

Декабрь 1937 года. Кремль, город Москва.

Разговор, начавшийся с падения в здании на Хамовнической набережной, продолжился на морозном ветру Москвы-реки конца декабря. На набережной ветер с реки врезался в лицо ледяными иглами. После испанской жары Лёха зябко передёрнул плечами, поправил ворот шинели, а Илья, не сбавляя шага, только глубже натянул шапку, словно это могло спасти от декабрьского мороза, и двинулся к спуску к реке.

Москва-река под ними была закована в лёд, белёсый и матовый, с тропинкой, протоптанной смельчаками, для которых мост — лишний крюк.

— Ты ж без жилья тут? В гостинице? — спросил Илья, шагая уверенно, как по асфальту. — Пойдём тогда ко мне, я на той стороне живу. По дороге и поговорим, чтобы Аню не нервировать.

Они сошли с набережной на лёд. Под сапогами хрустел наст, сквозь снег местами поблёскивала голубоватая корка. Где-то под ними, в глубине, глухо постанывала под давлением течения речная броня, но Илья шёл так спокойно, будто всю жизнь по льду маршировал.

На другом берегу Нескучный сад выглядел тёмным, почти чёрным силуэтом; редкие фонари выхватывали из мрака искривлённые ветви и сугробы. Они вошли под старые липы и каштаны, снег приглушил звуки города, оставив лишь скрип их сапог и редкие хлопья, что срывались с веток.

— Вот так и живём, — тихо сказал Илья, когда город остался за спиной. — Одни исчезают, другие делают вид, что ничего не происходит…

Лёха молчал, давая другу выговориться. В такой тишине и холоде слова звучали тяжелее, чем в любом кабинете.

Разговор с привычных «где был, что делал» быстро свернул в сторону, и у Ильи в голосе появился тот хрипловатый надлом, которого Лёха раньше за ним не замечал.