Книга Иероглиф судьбы или нежная попа Комсомолки. Часть 1, страница 72 – Алексей Хренов

В прошлый раз она сбежала, не выдержала его насмешек, его наглого тона. Он тогда даже не понял, как глубоко задел её ранимую душу.

Сегодня она ведь пришла по приказу, зная, что от её визита зависит жизнь матери и, возможно, жениха. И всё же сердце — предатель — радовалось. Вот он гад! Жив, сидит, улыбается и ест эту свою мерзкую лапшу, и снова смотрит на неё так, будто всё происходящее — игра. А ей ведь совсем не игра. Ей это боль, страх и стыд.

«Завяли помидоры…» — эхом отозвалось внутри. Вот оно, её положение — всё, что в жизни цвело — завяло. Детские мечты, надежды, прошлое. Теперь остались только приказы японцев, страх за мать и липкая ненависть к самой себе. И рядом с этим — вот он, жующий наглец с палочками, который смеётся, будто мир ещё не рухнул в пропасть, а вертится согласно его желаниям!

Проходимец в больничной пижамке снова подцепил новую порцию лапши и шумно втянул её, так что жидкость брызнула на простыню.

— Что? — не поняла Маша, морщась и прикрывая нос платком.

— Доширак, княжна! — с воодушевлением повторил Лёха. — Так будет называться эта бодяга лет через пятьдесят. Еда будущего! Сидишь такой, кипяточком залил — и вот оно, счастье!

Он ловко щёлкнул палочками, будто всю жизнь жил в Китае, и снова отправил лапшу в рот.

— Зато вкусно, как в ресторане на вокзале, — добавил он с набитым ртом.

Маша стояла в растерянности, держа в руках свёрток. В нём был хлеб, мандарины и яблоки.

— Я вам… хлеба принесла, — неуверенно сказала она.

Лёха замер, словно его только что оглушили по голове. Отложил палочки, быстро вытер руки о простыню, чем довёл Машу до полного шока, и вытянул ладонь:

— Хлеб⁈ А чего ж ты молчишь тогда, княжна! Это же просто мечта! Давай сюда!

Он развернул свёрток, вдохнул аромат и закатил глаза:

— М-м-м… Настоящий хлеб… Вот это да… Лапша — оно, конечно, хорошо, а хлеб… хлеб — это жизнь.

Маша покраснела и опустилась на стул рядом с его койкой.

Лёха прищурился, глядя поверх ломтя хлеба:

— Княжна, спасибо!

— Всё-таки вы невоспитанный хам! — всё её воспитание протестовало против такого поведения нахала. Почему-то больше всего её возмущали белые штанишки на завязочках.

— Королевишна! Ты случайно не перепутала палату? Тут раненые советские лётчики, а твой институт благородных девиц находится сильно дальше по коридору.

Она дёрнулась, подняла глаза — в них смешались страх, злость и решимость.

— Я… должна быть здесь, — выдохнула она. — Это мой долг помогать раненым!

Лёха усмехнулся, но в груди что-то шевельнулось. Словно он слишком уж буквально понял это слово «должна».

— Ну, если должна — тогда, конечно, сиди, — сказал он, откусывая хлеб с таким видом, словно это был лучший кусок в его жизни. — Я и предлагаю помочь мне расправиться с местным общепитом!

Он жевал медленно, смакуя, а палочки с остатками лапши так и осталась в миске, покачиваясь. В палате теперь пахло и лапшой, и хлебом, и чем-то ещё — невысказанным, что повисло между ними.

Конец февраля 1938 года. База авиации Мацуйяма императорского флота Японии, город Тайхоку (нынешний Тайбэй).

Садаки Акамацу вызвали к начальству. В штабе стояла тяжёлая тишина, ещё утром там заседали адмиралы, назначая виноватых и наказывая непричастных. Атмосфера была гробовая: один из самых высоких начальников уже отчитывался перед богами. Он выбрал себе верный путь самурая, ответив за позор и унижение, но так получилось, что сделал себе только «харакири».