Книга Иероглиф судьбы или нежная попа Комсомолки. Часть 1, страница 27 – Алексей Хренов

— Ну наконец-то! Нашлась пропажа! — в голосе Кузнецова прозвучала радость от встречи и даже явная нотка веселья. — Герой, как я посмотрю. Слышал, слышал про вашу газетную эпопею с посадкой в этих Магдачах.

— В Могочах, товарищ капитан первого ранга, — поправил Хренов, стараясь держать серьёзное выражение лица, хотя уголки губ предательски дёрнулись.

— Ну да, — отмахнулся тот. — Хотя в сводке вроде как Магдачи проходили. Ладно! — он махнул рукой, приглашая присесть. — Рассказывай, как ты дошёл до такой жизни?

Лёха начал кратко, почти по пунктам, но Кузнецов поднял ладонь и мягко перебил:

— Давай с июля тридцать седьмого. С Испании. С моего отъезда, — сказал он, улыбнувшись.

И пришлось возвращаться назад — к жаркому небу над Картахеной, к чужой земле, к испанским городам, где всё ещё слышался звон пулемётов и чужая речь. Как ни старался Лёха урезать детали, рассказ всё равно разрастался, выплёскиваясь на добрые сорок минут. Кузнецов слушал внимательно, иногда улыбаясь, иногда хмурясь так, что Лёха поневоле ускорялся, будто боясь задержаться на ненужной подробности.

Рядом сидел Жаворонков, начальник авиации флота. Он слушал молча, лишь изредка качал головой или вскидывал брови. Когда речь заходила об импровизациях и дерзких манёврах, в его взгляде мелькала смесь недоверия и уважения.

Глянув на часы, Кузнецов коротко подвёл итог беседы:

— Алексей, дальше подробности обсудите с Семёном Фёдоровичем. А ты готовиться принимать отдельную авиаэскадрилью.

Лёха удивлённо вскинулся:

— Товарищ капитан первого ранга, я максимум парой командовал, в основном сам летал только. Вы же меня знаете…

Кузнецов посмотрел на него внимательно, чуть прищурив глаза:

— Время видишь какое? — голос его стал глухим и весомым. — Очень надеюсь, ты повзрослел с той поры. И твоих… этих блудняков, — он намеренно выделил слово голосом, — больше не будет. Ну или не много.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь лёгким жужжанием вентилятора.

Декабрь 1937 года. Командование Тихо-океанским флотом, город Владивосток.

На десятой минуте беседы, закончив вспоминать про учебу в той же Каче и командование авиабригадой на Черном море, Жаворонков поднял руку, останавливая речь Хренова, и сказал:

— Стоп. Значит так, пишем план по разделам.

И прямо с ходу начал диктовать список тем для обзора: противник — техника и приёмы, наши самолёты — сильные стороны и пределы, тактика воздушного боя, боевой вылет бомбардировщика, взаимодействие с флотом и наземными войсками, навигация и погода, техническое обеспечение и эксплуатация техники в полевых условиях, организация и подготовка людей.

И вот тут Хренов слегка охренел. Он аккуратно забрал листочек и… и в кои-то веки пошёл не совершать свои невозможные подвиги, не шкодить, дорисовывая буквы и члены на бортах, а, наверное, впервые с момента своего переноса всерьёз почувствовал, что у него есть реальный шанс что-то изменить к лучшему в этом мире. Планировать и организовывать оказалось ничуть не легче, чем проявлять героизм, замешанный на изрядном пофигизме.

Как выяснилось позднее, сам же начальник авиации ТОФ зарезервировал комнату в клубе моряков и просто вызвал на завтра всех руководителей бригад и отдельных эскадрилий морской авиации, что базировались в окрестностях Владивостока.