Книга Иероглиф судьбы или нежная попа Комсомолки. Часть 1, страница 26 – Алексей Хренов

Начальник лагеря, привыкший строить людей одним взглядом, аккуратно взял в руки бумагу и внимательно её изучил, кивнул головой своим мыслям и даже попытался улыбнуться, выдав кривоватый оскал:

— Капитан, надеюсь, укажите в рапорте по своей инстанции, как мы оперативно оказали всю возможную помощь.

— Непременно, — сказал Лёха. — Нам бы ещё высокооктанового бензина для борта, не хотелось бы прерывать ответственное задание партии и правительства. Раз уж мы тут экстренно сели, дозаправить борт и наверстать потерянное время.

— Вы же тоже лётчик? — оживился местный начальник отделения БАМлага. — Сегодня же поможем и людьми, и техникой! И полосу укатаем для взлета в лучшем виде!

В этот момент вышел хирург, снимая резиновые перчатки. Лицо у него было усталое, но спокойное.

— Успели, — сказал он негромко. — По самому краю перитонита прошли.

Позже, вечером, когда командир уже спал в стационаре под уколами, штурман хлопнул Лёху по плечу:

— Ну ты силён, Хренов! НКВДшников строить — это не каждый сумеет. А главное — успели! — потом слегка задумался и расстроено произнес, — Жаль только полет прервали, пока ещё сюда нашего пилота пришлют… И все премиальные накрылись.

— Сергеич, я конечно время считаю сам знаешь как, но уж пилотировать родную СБшку смогу! — ввел штурмана ГВФ в состояние полнейшего удивления наш товарищ, — Тем более без бомб и вооружения. К слову команду я уже отдал — так что, завтра в 6 утра у нас вылет! До Благовещенска всего то два часа восемьдесят минут!

Декабрь 1937 года. Могочи — Благовещенск — Хабаровск — Владивосток.

Путь выдался не столько трудным, сколько нервическим. В целом транспортный ПС-40 мало чем отличался от его родного СБ. Конечно, Лёхе уже доводилось участвовать во взлётах на лыжах в качестве «балласта с почтой», сидя в тесной кабине стрелка. Но одно дело — трястись там в меховом комбинезоне, и совсем другое — самому выводить машину в разбег по снежному полю.

Первый взлёт показался ему сродни скачке на бешеной табуретке: его нещадно колотило, зубы выбивали дробь, глаза лихорадочно пытались уловить момент отрыва, а руки, стиснув штурвал, ловили каждый миллиметр реакции самолёта. Чудо, что не улетели в сугроб.

Со второго раза, уже в Благовещенске, всё пошло спокойнее. Лёха приноровился, и машина, хоть и тяжеловатая на лыжах, поднялась ровно. Лыжи давали дополнительное сопротивление, самолёт стал более инертным и лениво отзывался на штурвал, но ничего особенно коварного Лёха в этом не почувствовал.

Зато теперь он был при деле — пусть и скучном, однообразном, но всё-таки настоящем. И впервые за весь перелёт Лёха ощутил себя не туристом в бомболюке, а полноправным членом экипажа. И это, надо признать, грело лучше всякой печки.

Декабрь 1937 года. Командование Тихо-океанским флотом, город Владивосток.

Только что повышенный из заместителей в командующие флотом вместо оказавшегося врагом народа товарища Киреева, новый начальник ТОФа вышел из-за массивного стола, обошёл его и с неожиданной теплотой пожал руку Лёхе Хренову. В этом жесте чувствовалась и приветливость, и какая-то человеческая нотка, редкая для последних месяцев.

За неполные полгода оба его предшественника уже оказались «врагами народа» и отправились с сопровождением в Москву, исчезнув без следа. Сам факт этой череды арестов не прибавлял оптимизма и должность командующего флотом сделалась исключительно опасной.