Книга 700 дней капитана Хренова. Бонжур, Франция, страница 74 – Алексей Хренов

Они приехали из Парижа к родственникам в Реймс — были выходные на Рождество и оставаться одним в Париже не хотелось, было решено собраться всем вместе.

Гулять вышли всей семьёй. Степенные взрослые плелись в хвосте процессии и обсуждали свои занудные взрослые темы, сам Гриша и две его кузины — четырнадцати и двенадцати лет, к родителям которых они и приехали в гости.

Правда, он считал себя Жоржем, но мама часто называла его ласково Гришей. Он этого уже не помнил, но в его три года семья уехала откуда-то из-под Волыни — какое-то далёкое, трудное слово, — а после долгих и не слишком приятных мытарств в конце концов обосновалась в Париже.

Девчонки болтали без умолку, перебивая друг друга, показывали ему всё подряд и с жаром объясняли, где здесь самый лучший лёд, где склон к каналу самый быстрый, откуда удобнее кататься на санках, а где взрослые обычно ругаются и лучше туда не соваться.

Взрослые шли сзади, метров на пятьсот—шестьсот, намеренно отстав. Они умели ценить редкое состояние, когда подростки заняты собой и не требуют немедленного внимания.

Пятнадцать лет — возраст непростой. Ты уже не ребёнок, но ещё и не совсем мужчина, зато выглядеть взрослым хочется отчаянно. Особенно когда рядом вертится такая симпатичная девчонка. Совсем француженка, тёмноволосая, в смешной шапке с помпоном. Она смеялась, стреляя в него глазами, глядя, как мальчишки разгоняют санки по льду, и этот смех действовал на Гришу куда сильнее любых доводов разума.

Тут же, не давая ему опомниться, девчонки наперебой потянули его кататься — мол, сейчас самое время, давай, чего ты стоишь, это же самое весёлое место во всём Реймсе.

Они катались шумно и счастливо, как умеют только дети, которым зима вдруг сделала подарок. Санки летели с набережной легко, скрипя под их весом, смех срывался с губ, они падали, поднимались, отряхиваясь, и всё это сопровождалось хохотом, возгласами и радостными воплями.

В какой-то момент они, толкаясь и играя, запустили санки особенно удачно. Те скользнули по льду, ускорились и уехали значительно дальше, чем обычно — туда, где лёд был темнее и казался гладким, почти зеркальным.

Гриша на секунду замешкался, потом, заметив заинтересованный взгляд старшей кузины, выпрямился, будто вспомнил о чём-то важном.

— Я сейчас! Догоню! — крикнул он нарочито беспечно и побежал за санками, стараясь выглядеть так, словно подобные подвиги для него — дело самое обычное.

Лёха увидел момент раньше, чем понял, что происходит.

Лёд не треснул — он просто ушёл вниз, как крышка люка.

Санки накренились, мальчишка взмахнул руками — и исчез по пояс, а потом и по грудь. Вода была чёрная, тяжёлая, мгновенно потянула вниз. Крик вырвался короткий и пронзительный — испуганный, почти детский, такой, какой вырывается сам собой, когда мир вдруг ломается и ужас становится смертельно холодным.

— А-а-а!

Мальчишка барахтался, хватался за кромку, но его пальцы соскальзывали. Вода тянула вниз, одежда наливалась свинцом.

Лёха схватил костыль и рванул — насколько можно было назвать бегом его хромоту. Нога прострелила так, что на секунду потемнело в глазах, но он уже скользил к краю, ложась животом на лёд, упираясь локтями и вытягивая мальчишке свой костыль.

— Держись! — заорал Лёха по-русски, сам не заметив, как перешёл на родной язык. — Хватайся, бл**ть!