Книга 700 дней капитана Хренова. Бонжур, Франция, страница 73 – Алексей Хренов

Лёха отбросил газету обратно.

А здесь были парады. Показательные бои. Союзнические улыбки и запрет сбивать немцев, по сути — запрет воевать.

— Ребята там дрались по-настоящему, натянули самураев по самые гланды… — произнёс вслух Лёха, не поворачивая головы и ни к кому не обращаясь. — А я тут… цирк устраиваю.

Он отвернулся к окну. Дальше говорить было нечего, да и некому.

И на нашего героя накатилась самая чёрная депрессия.

Он лежал, смотрел в окно и ловил себя на странной мысли — ему некуда торопиться выздоравливать. Как человек, который остановился на лестнице и вдруг понял, что не знает, куда ему дальше — вверх или вниз. И нога заживала плохо. Отвратительно плохо.

Рана выглядела почти образцово. Чистая, аккуратно обработанная, без нагноения. Гипс меняли вовремя, перевязки делали тщательно, с вниманием, которое внушает доверие. Врачи действовали правильно — как по учебнику, где всё заканчивается аккуратной точкой.

Но температура держалась. Слабость не отпускала. С каждым днём Лёха чувствовал, что тело вроде бы здесь, на кровати, под одеялом, а сам он как будто завис в лифте между этажами — не наверху и не внизу. Ни туда, ни обратно.

Однажды врач задержался у койки дольше обычного. Постоял, посмотрел, вздохнул.

— Вы не выздоравливаете, потому что не хотите жить, — сказал он спокойно, почти буднично.

— Это почему?

— Почему вы не хотите жить, я не знаю, это вопрос внутри вас. Когда человек хочет жить, тело ему помогает и выздоравливает само. А у вас — нет. Я могу отправить вас в Париж, в центральный госпиталь Валь-де-Грас. И, не исключено, я так и сделаю. Но они тоже ничего не смогут сделать, если вы сами не захотите обратно.

Лёха промолчал. Он знал, что врач прав, и от этого становилось только хуже.

К концу декабря его всё-таки выпустили на улицу — скорее формально, чтобы как-то стимулировать прогресс. Ходить толком он не умел, а вот ковылять научился довольно быстро. Костыль стал продолжением руки, как раньше была ручка газа.

Госпиталь стоял в самом центре города, на набережной канала Марна—Эна, прорытого более ста лет назад, чтобы миновать сумасбродный характер речки Вель, которая вилась и петляла рядом с ним и чуть дальше.

Лёха ковылял по набережной, что тянулась вдоль канала белой лентой. Он шёл медленно, не думая ни о чём конкретном, просто потому, что врач велел ходить, а лежать он и сам уже больше не мог. Зима ещё полностью не вступила в свои права, но уже вовсю репетировала, основательно присыпав округу первым снегом и приморозив реки. Лёд блестел на солнце, местами гладкий и раскатанный, местами серый, с трещинами и тёмными пятнами воды под ним — там, где течение не сдавалось.

С набережной дети съезжали прямо на лёд — на санках, на фанерках, на жестяных поддонах, найденных бог знает где. Визжали, смеялись, летели кубарем и тут же карабкались обратно, потому что падать в детстве — часть развлечения, а не повод для размышлений.

Лёха остановился, опёрся на костыль и замер, с удовольствием смотря на детей. Жизнь, как выяснялось, не особенно интересовалась ни войной, ни ранениями, ни тем, кто и зачем ковыляет вдоль её берегов.

Его взгляд привлекло забавное семейство, прогуливающееся ему навстречу.

Декабрь 1939 года. Набережная канала Марна-Эна, центр города Реймс, провинция Шампань, Франция.