Книга 700 дней капитана Хренова. Бонжур, Франция, страница 67 – Алексей Хренов

Они разошлись широко. Лёха, на всякий случай, взял как можно дальше, сел на пенёк за деревом, сорвал травинку и закрыл глаза, греясь на неярком осеннем солнышке. Зверушек ему было жалко. Где-то в лесу раздалось бодрое «бах», потом ещё одно — уже менее уверенное. А потом лес потряс пронзительный вопль. Снова и снова. Лёха встал и стал осторожно пробираться в сторону выстрелов.

Минут через десять Лёха и Поль сошлись у опушки, сразу стало ясно, что добыча найдена. В центре поляны стояла Колетт и орала так, будто выиграла джек-пот в лохотроне национальной лотереи. Под её ногами лежала небольшая дохлая лошадь, скорее даже большой пони, до момента выстрела явно не подозревавший, что тоже сегодня участвует в охоте.

Напротив неё стоял мужик в потертом охотничьем плаще и смотрел на происходящее с выражением человека, который смирился с жизнью и принял всё, кроме мелких деталей.

— Это мой олень! — визжала Колетт, размахивая ружьём. — Я первая в него стреляла! Он мой!

Мужик медленно повернулся, с сомнением оглядел лошадь, потом Колетт, потом сделал несколько шагов к Полю и Лёхе, словно надеясь, что кто-то из них объяснит ему этот дурдом.

Поль пихнул мужику несколько купюр, извинился, что этого его невеста и закрыл лицо рукой.

Колетт победно выпрямилась.

Мужик понимающе кивнул.

— Я со своей мегерой уже лет тридцать, как перестал спорить,— понимающе пробормотал мужик, — Звездочка конечно была совсем стара и таскала ноги на последнем издыхании, для неё это героическая гибель, всё лучше путешествия в город на колбасу.

— Мадам, — сказал наконец обреченно мужик, — я уже согласился, что это ваш олень.

— Но можно, — продолжил мужик, — я хотя бы сниму с него своё седло?

Лёха посмотрел на лошадь, на седло и на Колетт и подумал, что охота, как и семейная жизнь — дело непредсказуемое.

Ноябрь 1939 года, Небо над Реймсом.

Известие о Лёхином пари разошлось по французским авиационным частям, как круги по воде после хорошо брошенного камня. Сначала тихо, потом всё шире и веселее. Официально его, разумеется, даже слегка пожурили — для порядка, протокола и сохранения скорбного выражения французских лиц. Но каждое строгое замечание неизменно заканчивалось похлопыванием по плечу и доверительным наставлением не подвести и обязательно показать этим зазнайкам, как надо летать по-настоящему, по-французски.

Техникам Лёха, по простоте душевной, предложил денег и пообещал проставиться. И этим едва не нанёс им смертельное оскорбление. Французские деятели ключа и отвёртки посмотрели на него так, будто он предложил заплатить за вдохновение.

— Да мы тебе ради победы… и так отполируем всё! — сказал старший сержант из его технической группы и выразительно сплюнул в сторону англичан. — Но, конечно, проставишься, когда победишь! Куда же без этого!

Слова у них с делом разошлись не сильно. Четыре дня техническая служба пахала так, словно это пари вдруг стало их личным. Хотя, скорее всего, так и было. С самолётов сняли всё, что не влияло на полёт: кислородное оборудование, бронеспинки, лишние крепления. Боекомплект выгрузили подчистую, вместе с парой пулемётов — учебный бой всё-таки, а не праздник свинца.

Самолёты вылизали до состояния выставочных экземпляров — аккуратные, гладкие, будто им предстояло не драться, а дефилировать на подиуме. Двигатели перебрали, обслужили и отрегулировали так, что они стали урчать почти интеллигентно.