Книга 700 дней капитана Хренова. Бонжур, Франция, страница 115 – Алексей Хренов

Проблема начиналась там, где должно было быть прикрытие.

Их приписанные истребители базировались несколько дальше, около Айфеля, и между ними и «Штуками» регулярно возникал зазор — и по времени, и по высоте, а иногда по всему сразу. В этот зазор, как нарочно, и лезли эти мерзкие лягушатники с надменными бриттами! «Кертисы», «Девуатины» — Руделю было всё равно, как они называются. Он был уверен: они появятся именно тогда, когда пикировщики были заняты делом и меньше всего могли позволить себе лишние манёвры.

Рудель отмечал это про себя без особых эмоций. У каждого в этой войне своя роль. Их — пикировать, выносить оборону наземных войск и возвращаться. Истребителей — опаздывать. Французов — возникать ровно в тот момент, когда это особенно неудобно.

Он с усмешкой вспоминал, как однажды они всерьёз пытались обсудить вопрос прикрытия с начальством и даже слетали знакомиться с истребителями на аэродром под Айфелем. Ребята там оказались отличные — молодые, дерзкие и безбашенные, ровно такие же, как и он сам. Те выжрали пива, пожали руки, и клятвенно пообещали глаз не спускать с пикировщиков. И, надо признать, они старались. Минут десять или даже пятнадцать.

Ровно до того момента, как в небе появлялись бритты плотным строем. Тут прикрытие словно сдувало ветром: «мессеры» мгновенно забывали про «Штуки» и принимались срочно увеличивать личный счёт. За него, как известно, и полагались пироги и прочие плюшки. А за пикировщиков — только благодарность, да и та, возможно, посмертная.

14 мая 1940 года. Небо над Седаном, регион Арденны, Франция.

Самую зверскую атаку в этом бою провёл чешский лётчик третьего звена, младший лейтенант Йозеф Бургер, — и сделал это, не потратив ни единого патрона. Что, в общем, сразу наводило на мысль о высокой культуре ведения войны союзниками.

В самом начале свалки его «Кертис» получил очередь, после чего управление самолётом решило взять отгул. Бургер яростно топтал педали, тянул и толкал ручку, вёл с машиной ожесточённый спор, но самолёт вёл себя как мебель: присутствовал, но участия в его усилиях не принимал.

И именно в этот момент на него, сияя дисциплиной и уверенностью, мчалась группа «сто десятых», спешивших внести порядок в небо над Францией. Со стороны казалось, что немцы несутся на него, стоя на законцовках крыльев, — но это была оптическая ошибка. Летели ровно и красиво они. А вот он — валился боком, как лист, ветром сорванный с дерева, у которого внезапно появились моторы.

«Кертис» протащило поперёк немецкого строя. Он проскользнул между первыми двумя машинами — их моторы взревели у него над головой и тут же ушли вперёд, — а спутный след так тряхнул его самолёт, что второй ряд истребителей на миг превратился в дрожащую, стремительно приближающуюся к нему массу.

Пилот третьего «Мессершмитта» вдруг увидел перед собой французский самолёт, который, по всем признакам, шёл на таран с отчаянным упрямством. Ветеран польской кампании инстинктивно заложил крен — настолько резко, насколько вообще возможно для большого, тяжёлого, двухмоторного самолёта, который числился истребителем явно по ошибке. Самолёты разминулись, но хвостовое колесо немца всё же задело крыло чеха.

Этот толчок отправил третий «Мессершмитт — 110» в широкую дугу, как раз на курс четвёртого. В другом мире, при чуть большей удаче и меньшей плотности воздуха, их бы разделили считанные метры. Но не срослось. Крыло одного аккуратно рассекло фюзеляж другого чуть впереди хвостового оперения.