Книга Жаворонок Теклы, страница 166 – Людмила Семенова

— По-моему, хватит и программ обучения молодых людей за границей, через которые прошли и наши родители, и ты сама. А они, если ты помнишь, всегда намеревались вернуться на родину и изменить жизнь здесь.

— Значит, не очень-то им это обучение помогло, — задумчиво сказала Налия. — Иначе они бы смотрели на вещи трезво и понимали, что свою единственную жизнь надо ставить выше какого-то сомнительного «светлого будущего» и гордости за прошлое: великое Аксумское царство, Абиссиния, родина предков Пушкина, единственная страна в Африке, которая изгнала белых колонизаторов! Ну да, только когда все это было-то? Они бы еще вспомнили, что на нашей территории возникли древнейшие очаги земледелия! Это же такой вклад в мировую историю! Ну а ты сам? Много ты увидел радости от помощи стране, в которой ты даже не родился?

— Во-первых, мне абсолютно неважно, где я родился, Налия, — строго сказал Айвар. — Я все равно всегда был и останусь эфиопом, и родное для меня заключается в людях, а не в территории. Был момент, когда у меня не осталось ни близких, ни цели в жизни, и казалось, что и родины больше нет нигде, а теперь самое родное и важное связано с Эфиопией, такой, какая она есть. А во-вторых… Поводов для радости у меня было очень много, все и не расскажешь. Когда я видел, как люди, на моих глазах чуть не умершие от столбняка, туберкулеза или рака полости рта, шли в школу, женились, дожидались внуков, — это не радость? А еще радостнее было, когда они приучались к прививкам и анализам. Да, они живут в Эфиопии, а не в прованских усадьбах и не в альпийских шале, но живут! Разве подарить им такую возможность — это мало?

Налия подошла к нему и положила руку на его плечо.

— Но ты сам сказал о близких, Айвар. Разве не это главное? И тебе не будет хорошо там, где есть я? Не все ли тогда равно, станем ли мы миссионерами в Аддисе или обычными людьми в какой-нибудь мировой жемчужине?

— Если ты рядом, то мне все равно, в раю быть или в аду, — ответил Айвар, склоняясь к ней. — Но есть еще такой момент… Я не могу жить только одной любовью, не оставляя места ни для чего другого. Прости, если вдруг тебя это задевает. Если я начну вести безмятежную жизнь в подобной жемчужине, думая только о любви к тебе и о бытовом комфорте, то смысла в этой жизни останется не больше, чем у песчинки, попавшей в раковину. Воздуха не будет, понимаешь?

— То есть, идеалом жизни для тебя является боль и дисгармония? — вздохнула Налия.

— Нет, Налия, мне, в отличие от госпожи Бояджиу, очень тяжело видеть человеческие страдания. О радостных моментах я тебе сказал, но были и такие, когда я сам чувствовал себя так, будто полз по битому стеклу. Зато кого-то удавалось спасти, вернуть к нормальной жизни или дать прожить остаток спокойно и безболезненно. Правда, я всегда знал, что на их место придут другие, но с этим уж ничего нельзя поделать…

В тот раз Налия не нашлась что сказать, но тревожные мысли ее не оставляли — она остерегалась давить на мужа и в то же время ей хотелось донести до него, что задор молодости когда-нибудь изживет себя и необходимо подумать о спокойном и достойном будущем.

Айвар тоже много думал после этого разговора, беспокоясь о душевном состоянии супруги, и в конце концов сказал ей, что можно пойти на компромисс — добиться развития патронажной паллиативной медицины в столице, проводить достойно родителей и на все сбережения податься к тихой и уютной старости в Питер или милый европейский городок вроде того же Кодройпо. Там можно будет до конца дней гулять среди виноградников и апельсиновых деревьев, читать какие-нибудь славные книги и ни за что больше не отвечать.