Книга Декаданс, страница 40 – Людмила Семенова

Для предстоящей программы и экспозиции была коллегиально выбрана тема «Старое и новое». Наряду с работами подопечных интерната в выставку были включены и картины самих мастеров «АлИн», написанные по мексиканским мотивам, — там старина имела особый мистический привкус. Впрочем, и все остальные образы в контексте программы были овеяны мрачной романтикой: обветшалые лачуги и заброшенные стройки соседствовали с величественными и холодными небоскребами, средневековые пирушки — с неоновым сиянием ночных клубов в современном мегаполисе, мертвые деревья, покрытые, словно инеем, серебристым мхом, — с цветами в чьем-то заботливо ухоженном палисаднике. Формат перфоманса пока еще держался в секрете.

Теперь уже Полина знала, что девушек из интерната звали Маруся, Зоя и Ирина, а парня — Макс. Ему было только восемнадцать лет, но он выглядел значительно старше и в самом деле обладал огромной физической силой. Также он отличался нелюдимым характером, и если уж не желал в чем-либо участвовать, на него было практически невозможно повлиять. Но в нем все-таки обнаружился явный талант к рисованию, и наряду с девчонками психологи и педагоги отнесли его к числу самых творчески одаренных.

Макса Полина побаивалась, признавая, что в этом страхе есть что-то антигуманное, животное и оттого столь неприятное Инге. Но та, к счастью, не пыталась насильно привить коллегам свои толерантные взгляды, предоставляя им исходить из личных понятий и банальной воспитанности. Зато с тремя девушками Полина чувствовала себя спокойно и в преддверии экспозиции с удовольствием с ними побеседовала. Те, в особенности Маруся, очень миловидная и тихая девушка с длинной косой и большими серыми глазами, приятно удивили ее тем, что врожденный дар у них сочетался с осведомленностью и любопытством в сфере искусства.

Как-то в разговоре с Ингой Полина с сожалением вспомнила об уже закрытом в настоящий момент проекте «Квартира», направленном на адаптацию людей с расстройством аутистического спектра. В этом месте, стилизованном под дом обэриутов, она была дважды, на взрослом и детском спектаклях, и ее глубоко тронула открытая, доброжелательная атмосфера, трепетное отношение к материалу и пространству, царящий повсюду дух той самой старины, которая за дверью «Квартиры» сливалась с вечностью, постоянством и спокойствием. Традиции обязательного чаепития после спектаклей и общей фотографии размывали все границы между больными и здоровыми лучше всяких лозунгов и шпилек в сторону «жестокого социума».

— А по-моему, Полина, подобные заведения все равно остаются только загоном для «лишних» людей, закрытым междусобойчиком, в котором им позволено участвовать. Пусть и в собственное удовольствие, но это не ради них, а ради того, чтобы они никому не мешали, — возразила тогда Инга. — Изгой есть изгой, в какие бы красивые одежды это определение ни рядили. И многие люди приходят на подобные спектакли только пощекотать любопытство и нервы, как в зверинец, куда завезли каких-то диковинных существ. Как это может помочь нестандартному человеку почувствовать себя частью общества?

— А ты уверена, что им это так уж нужно? Точнее, я хотела сказать, что они, на мой взгляд, и так чувствуют себя комфортно, а это главное. Может быть, не стоит навязывать им собственные представления о благе? Мне во всяком случае показалось, что в этих странных комнатах-музеях был какой-то волшебный дух, который подпитывал все вокруг, и самих артистов тоже. Поэтому они наверняка давно не боятся никаких насмешек и косых взглядов, это к ним просто не прилипает.